Звездный ворон - Алиса Стрельцова

Солнце село. В чёрном небе загорелись первые звёзды. Пути оставалось совсем немного, с версту, не больше, как вдруг Гришка услышал странный звук.

Будто кто в свистульку дует!

Вот уж в голубоватом свете показалась ограда оленьего загона, звук стал ещё громче. Гришка ясно различал грустную мелодию.

Свистулька! Неужто та самая? Я энтот звук ни с чем не спутаю…

Сердце забилось чаще, но вдруг мелодия оборвалась.

Гришка на ходу соскочил с нарт, проваливаясь в снег, бросился к обледеневшему берегу. Приметив поднимающиеся в небо красноватые искорки, обогнул карамо, заглянул в бездонные глазницы медвежьего черепа, выхватил из-за пояса нож, едва отдышавшись, отворил дверь…

Всё здесь было прежним. Тот же чадящий очаг, тот же сундук в дальнем углу, те же крытые шкурами лежанки. Только вот Гришкину лежанку кто-то обсыпал свежими опилками, обронил на пол крохотный нож-резец и деревянную заготовку с округлой головкой и острым клювом.

У очага сидел мужчина. Голый по пояс, лысый, он всматривался в пляску огненных языков, неспешно потягивал можжевеловый взвар. Его спина была изрезана свежими шрамами и следами ожогов. Заслышав Гришкины шаги, мужчина обернулся…

– Зубрек! – вскрикнул Гришка и, сунув нож за пояс, навалился на него всей силой. – Живой!

Тот растерялся, опрокинул на пол плошку с взваром, очухавшись, вскочил на ноги и прижал Гришку к себе:

– Яриске? Гой еси́! Откóле?[158]

– Шамана хоронил…

Зубрек задумчиво покачал головой:

– Ужель преставитися дроугъ мои верныи?[159]

Прочистив осипшее горло, Гришка принялся пересказывать всё, что с ним случилось. Дослушав печальный рассказ, Зубрек спросил, где сейчас Гуруна. Узнав, что за ней присматривает Груздина, успокоился.

Гришка коснулся плеча Зубрека:

– А мы с Груздиной тебя ждём-ждём…

– Могулы Руян та Гауштину спалиша. Зогореся пожарище от востока и уга, от запада и севера, и бысть тако свет всю нощь, акы от луны полны светящися. Тайны ворота изгоре, влазы каменьем великим завалиша. Хотел есмь в Тун-ыль ити, да не моуг[160].

Гришка поднял с пола незаконченную птичку:

– Что энто? Неужто ты мастеришь?

Зубрек покачал головой:

– Человече с четырьми глазы, иже мене из огня вынесе, живота свояго не пощади…[161]

– Четырёхглазый, говоришь? Так энто он сейчас на свистульке играл?

– Он дудяше…[162]

– А где энтот четырёхглазый сейчас?

– Не веде, убогого… Сегда елень кормит? Ходит за ими, яко за млада. Костии лосиныя сжигайя на оуглях, та золу водою растварях, опаивает несчастных[163].

– Убогого?

Зубрек кивнул:

– Велми давно во Руян приблудиху, бе голову разбивше, весь обнищах. Не поминает ни имени свояго, ни роду, ни племени. Име же всего добра птаху древляную…[164]

– Птаху?..

– Николе же с птахою древляною разлучатися. Ако та у него напевает! Якы соловей заливатися[165].

– Так он всё энто время в Руяне жил?

– Кде ж ему быти? Воевода велел Добромилу за ним приглядати. Добромил же отправити его на житие к удовои Несмеяне. Она нарече его Молчун. Есть аче не говорлив, да зело горазд. Изтобкы ейя на староство убо изукраша… двор чуден вельми, все на вырезе – взор не отведеши…[166]

Пытаясь унять выпрыгивающее из ушей сердце, Гришка вышел из карамо, достал из мешка фонарь, приметив слева от входа расчищенную от снега дорожку, направился к загону. Издалека заприметил долговязого мужика в вывернутой мехом наружу охотничьей парке Косыра. Он и вправду поил из ведра оленя, того самого, чёрного, помеченного когда-то шаманом.

Заметив свет, долговязый обернулся. Фонарный луч отразился в треснутых стёклах его очков, бородач прикрыл лицо рукою.

– Зачем же ты их золой поишь? – дрожащим голосом спросил Гришка.

– В костной золе высокое содержание соли. А при подкормке солью у оленей повышается усвояемость лишайникового корма, – деловито разъяснил Андреич.

Это же он, самый настоящий Андреич, собственной долговязой персоной! А не какой-то убогий Молчун!

Стёкла его очков потрескались, лицо заросло бородой, волосы скатались, но голос оставался прежним. Гришка сделал шаг вперёд и обхватил давнего знакомца руками:

– Андреич, ты! Жив, здоров!

Андреич ненатурально покашлял и почему-то спросил:

– Вы меня знаете?

Его слова полоснули Гришку по самому нутру:

– Ты чего, Андреич? Это ж я, Гришка! Гришка Сковорода…

– Григорий Сковорода? Припоминаю такого, кажется… первый философ Российской империи?

– Сам ты хвилософ, – рассмеялся Гришка, – Гришка я! Чистильщик обуви, друг твоего сына Серёжи…

– У меня есть сын? – удивился Андреич. – Не может быть, я бы помнил…

Гришка заглянул Андреичу в глаза. Приметив неподдельный испуг, вмиг понял, что тот не дурачится.

– Ты что ж, ничегошеньки не помнишь? – из Гришкиных глаз хлынули слёзы, мороз больно жалил щёки. – Совсем ничего? Ни Галю, ни меня, ни Серёжу?

Андреич растерянно покачал головой.

– Руян помню, Несмеяну, Добромила… Серёжу – нет.

– Хвилософа своего помнишь, а нас нет? – Гришку затрясло. – Свистулька! Где твоя свистулька?

Андреич вынул свистульку из-за пазухи:

– Энто я её тебе подарил! Помнишь? А ты мне – энти часы! Видишь?

Андреич протёр пальцем стекло часов, пригляделся:

– Часы… помню! Сейчас восемь часов семнадцать минут? Какая занятная штука! Ты можешь одолжить мне её ненадолго?

Гришка расстегнул ремешок:

– Забирай! Токмо скажи мне, что ты меня вспомнил.

– Ты Григорий Сковорода! – отчеканил Андреич, улыбаясь. – Ты же сам мне только что представился.

Гришка рухнул в сугроб. Громко шмыгнул носом, утёр нос рукавом шубы.

– Жив, и то ладно! А как твою башку садовую поправить, даст Бог, разберёмся…

Поутру, перед обратной дорогой, Гришка решился-таки заглянуть в Косыров сундук. Откинул крышку, увидел бубен – новый, маленький, совсем не похожий на Косыров. Под ним – шаманскую парку с поблёскивающими в огненных всполохах новенькими мыраками.

Зубрек положил тяжёлую ладонь на Гришкино плечо:

– Косыр бе отвещал ти выковати[167].

– Получается, он всё знал наперёд?

– Шаману многыя ведомо[168].

– Но я не могу энтого принять…

– Ужде прийме, Яриске! Не ты ли ночьсь на йего пынгыре играше, Косыровы песни не оставляше? [169]

– Я?

– Еси, Яриске! [170]

Гришку бросило в пот:

– Но я не могу остаться здесь. Я обещал Груздине вернуться…

Зубрек усмехнулся:

– Шаман не отымаше оу тебе свободы, Яриске! Иже есть пожаловал тобе свои крыле![171]

– Крылья?

Зубрек кивнул на сундук:

– Тамо суть аще что…[172]

Гришка бережно отложил в сторону парку и бубен, заглянул на самое дно. Вынул тяжёлый ушастый котелок. Тот самый, что когда-то отыскал в лесу. Он доверху был набит золотыми монистами, серебряными запястьями, диковинными каменьями, медными фигурками.

– Что мне с энтим делать?

Зубрек равнодушно пожал плечами…

Сложив парку и бубен в мешок, Гришка обвязал котелок тряпицей