Речной Князь. Книга 3 - Тимофей Афаэль

валёк и радостно скалился, выдыхая с хрипом, потому что никто не стоял за спиной с плетью и не орал на чужом языке. Все мужики гребли, потому что надо было грести, и от этого простого «надо» у Радима непривычно ныло в груди.

Пока уключины мерно скрипели, перед глазами всплывало то, что было на берегу. Мужики стаскивали мертвецов со струга. Снимали с них кольчуги, кожаные брони, сабли, шишаки и складывали в кучу на палубе. Бывших каторжан, дрожащих от отходняка, одевали в чужие рубахи и портки. Не в тряпье, а в нормальную одежду, хоть и снятую с мертвецов, но относительно чистую и крепкую. Кузнец натянул бусурманскую рубаху и долго щупал ткань, будто не верил, что ему дали одежду просто так, а Радим свои рабские портки выбросил и сплюнул вдогонку.

А потом кормили жирной, копченой сомятиной, пахнущей дымком. Она была такая вкусная, что от вкуса этого сводило скулы и слюна текла ручьём. Ушкуйники не разбирали, кто свой, кто чужой. Ели из одного котла, пили из одного ковша. Гнус, тот самый балагур, что вечно трепал языком, сунул Радиму кусок мяса и сказал: «Жуй, земеля, тощий ты, как щепка». Радим жевал это мясо и понимал — к ним отнеслись по-людски. Впервые за полгода.

Взгляд его скользнул по палубе к тюкам у мачты. Карасик лежал на мешках, укрытый чьим-то плащом. Рядом с ним сидел рыжий молчаливый ушкуйник, тот, что отдал парнишке свою рубаху. Он менял тряпки на спине Карасика. Рядом сидел Бес и поил раненого южанина из фляги. Южанин пил и смотрел на Беса мокрыми глазами.

Ватажники своих не бросали, а каторжане теперь были свои. Удивительно, но правда.

Ночь, наконец, авалилась на реку так, что Радим не видел собственных рук на вальке.

Темнота стояла хоть глаз коли. Идти против течения в такой тьме на огромном корабле было безумием. Нормальные люди встают на якорь засветло и ждут рассвета. Но эти люди нормальными не были.

Позади шла «Навь» под рукой старика Щукаря, который ориентировался по силуэту торговца и ворчал так громко, что его слышно было даже отсюда.

Радим же поглядывал на кормовую надстройку. В свете единственного факела ее было хорошо видно. Там, вцепившись в потесь, стоял Кормчий. Странный, худой парень в кожаной броне. Руки его лежали на руле уверенно, и команды он отдавал негромко, но так четко, что слышали все.

— Левый борт, суши! Правый, навались! Ровнее, ровнее, мель справа!

Какая мель? Где? Радим таращился в темноту и не видел ничего, кроме чёрной воды и чёрного неба, а этот парень видел реку в кромешной тьме, как другие видят её при полуденном солнце.

Радим вспомнил, как совсем недавно этот же парень перелетел через борт и вогнал нож степняку под челюсть, подавив бунт. У Кормчего внутри было железо, и железо это не трескалось ни в бою, ни на руле, ни в темноте.

Сила не выдержал первым. Обернулся к Радиму и прошептал басом:

— Радим. Меня от этого мальца мороз по коже бьёт. Ты погляди, как он стоит. Как ворон на мачте. Он же реку видит! Во тьме видит, как мы с тобой днём! Не человек это, чую нутром.

С соседней банки раздался тихий смешок. Гнус, ушкуйник-балагур, который грёб рядом с ними, услышал Силу и не смог промолчать. Он не мог промолчать никогда.

— Чего шепчетесь? — сказал Гнус негромко, но так, что услышали все вокруг. — Боитесь Кормчего? И правильно делаете. Только Ярик для врагов страшный, а для своих он стена. Мы с ним княжий флот спалили, через Прорву прошли, сомов перебили и вот этих бусурман раскатали. И каждый раз все живые оставались. Он у нас с Чернобогом на короткой ноге ходит, по найму у него. Видали, какую жатву сегодня собрал? То-то. Так что гребите и не тряситесь, пока Кормчий на потеси — доплывём.

Сила посмотрел на Гнуса, потом на Радима. Радим промолчал. Он прекрасно знал, кто такой Чернобог, но не хотел бы знать. Однако то, что этот тощий парень с пустыми глазами ведёт огромную баржу по ночной реке, не глядя на воду, — это Радим видел своими глазами. И от этого делалось неуютно.

Река взбесилась перед самой развилкой.

Течение, до этого ровное, вдруг закрутилось. Под днищем загудело, торговец дёрнулся и пошёл боком.

Радим вцепился в весло и упёрся ногами в банку. Корабль скрипел так, будто его выкручивали.

И вдруг Кормчий заговорил.

— Ну чего крутишь, батюшка? Чего сердишься? — голос у него был усталый и насмешливый, как у мужика, который ругается с упрямой лошадью. — Я тебе сегодня сторицей заплатил! Мяса и крови столько дал, что на год хватит! Так и ты уж не дури, помоги добраться!

На палубе стало тихо. Гребцы замерли с вёслами в руках. Каторжане, сидевшие на банках, посмотрели на Кормчего, потом друг на друга. Радим заметил, как Кузнец, сидевший через две банки, медленно сотворил обережный знак. Сила рядом с Радимом перестал дышать.

Кормчий стоял на корме и ждал. По его лицу бродила ухмылка будто он знал что-то, чего не знали остальные или шутил с кем-то, кого остальные не видели.

И тут ветер переменился.

Он дул в лоб с самого начала пути, а теперь ударил сзади и сбоку. Ушкуйники среагировали мгновенно, словно только этого и ждали.

— Парус! — рявкнул Бурилом, перекрывая шум воды. — Трави канаты! Бес, Рыжий, работаем, живо!

С банок сорвались несколько теней. Работа закипела. Заскрипели канаты, зашелестела парусина. Радим с удивлением смотрел, как слаженно, без лишней суеты ватажники ставят косой парус в кромешной темноте.

Араб-каторжанин, сидевший недалеко от мачты, вдруг бросил весло, вскочил и перехватил канат, помогая Бесу тянуть холст вверх. Бес только коротко кивнул ему, принимая помощь как должное.

Косой парус громко хлопнул, поймал сквозняк, надулся. Торговец, которого секунду назад крутило и мотало в водовороте, осел кормой, выровнялся и пошёл вперёд, вспарывая встречную струю.

У Радима волосы встали дыбом. Он покосился на Силу. Тот смотрел на Кормчего с открытым ртом.

Гнус на соседней банке хмыкнул.

— А я что говорил? По найму ходит. С Чернобогом у него уговор. Мы ему кровушки — он нам ветерку. Всё по-честному.

Никто не засмеялся. Каторжане крестились и делали обережные знаки.

Дальше гребли в молчании какое-то время.

Сила рядом дышал тяжело, с присвистом, но такта не ломал. Радим спиной чуял — мужики рвут жилы на пределе. Когда на руле стоит пацан, который с рекой шепчется, лучше не сачковать. Себе дороже