Князь - Антон Кун

Закончить ему не позволили. Самодовольно ухмыляющегося Безымянного снесла изумрудная молния, а в моей груди так и остался торчать золотой клинок. Я повернул голову и заметил огромную волчицу, что пыталась вонзить свои когти и клыки в худое, бледное тельце бога кошмаров.

«Интересно, а почему у него до сих на голове цилиндр? Он что у него приклеенный? — пронеслась в голове неуместная мысль. Затем возникла иная, более адекватная мысль в сложившейся ситуации: — Где моя жена?»

Глава 21

Я с трудом повернул голову и не обнаружил Зеваны. Где же она? Может сбежала? Было бы хорошо, но… Перед глазами возникло красивое и обычно решительное лицо зеленовласки. Нет. Такая не бросит супруга.

Я вновь повернул голову, где худощавый и бледный Безымянный оказался прижат к земле мощными зелёными лапами.

Зелёными…

Мысли текли будто в киселе, а боль лениво разливалась по груди.

Внезапно черты Безымянного потекли словно раскалённый воск, и вот придавленным к земле оказался уже широкоплечий молодой вихрастый мужчина со светлыми волосами.

Но не это было примечательно, а то, что на его висках появилось два небольших крылышка, на вид обычных птичьих.

— Усни, женщина! — громом разнёсся голос Безымянного, и волчица зашаталась, замотала головой, зарычала и отступив от своего врага осела на четыре лапы.

«Женщина? Он сказал женщина⁈»

— Да как ты посмел! — холодная ярость смыла апатию, а рука сама потянулась к рукоятке клинка.

* * *

Безымянный… Когда-то давно, когда ещё по земле ходили сыны и дочери племени высших людей грайев, именно там, в маленьком племени, состоящем из одних одарённых, родился тот, кого вскоре стали называть Сноходцем, а немного позже — Морфеем, сыном Гипноса.

Да, когда-то давно он был сыном и братом, но потом случились война и хладный металл. Люди, совершенно обычные, без капли дара к волшебству, не только смогли оказать сопротивление, но и научились убивать рождённых магией.

Тогда погибли все, кого он любил, а потомки греков, что некогда почитали сильнейший в мире пантеон, отреклись от служения и примкнули к людям. Предателей он не стал истреблять лишь по одной простой причине — они должны страдать, весь их род, поколение за поколением. Поэтому он отринул имя, что дал ему предательский народ, и стал Безымянным повелителем кошмаров. И ему это понравилось.

Мучить, обращая в бесправные роды проклятых людишек, оказалось настоящим удовольствием, которое никогда ему не надоедало. Часто он являлся к смертным не в образе самых жутких кошмаров, а в образе близких людей, которые на их глазах трагически умирали или же предавали их. Люди корчились, страдали и плакали, а он — смеялся и обещал освобождение от бесконечных страданий. Многие, даже узнав, что придётся до конца своих дней служить ему бесправной пешкой, всё равно выбирали это, втайне надеясь, что однажды смогут вырваться. Глупцы! Жалкие беспомощные людишки, которые ни на что не были способны без проклятого металла!

Надо же, дочь Волховеца пробудила свою истинную вторую суть. Девочка не могла полноценно превращаться из-за сильной человеческой половины, что досталась ей от смертной матери, но увидев, как я убил её муженька, не просто обратилась к своей лучшей половине, так ещё и вытянула её прямо из век Вия! Поразительная! Нужно будет её подчинить, а пока поспи.

— Усни женщина! — воскликнул тот, кто вновь принял свой древний облик бога сновидений, после чего поднялся с земли и хрустнул мощной шеей. Да, в этом облике он был сильно похож на ненавистных греков, хотя нет. Это они были похожи на него.

Его мысль прервал рык, который донёсся сбоку:

— Да как ты посмел!

Безымянный-Морфей с удивлением обнаружил, как Алексей, которого он уже считал мёртвым, мгновенно поднялся и одновременно с этим вытащил из груди клинок Хроноса, жалкого предателя, что встал на сторону людей.

— Этот клинок не для… — Договорить он не успел. Точнее он вообще ничего не успел, хотя должен был.

Его враг резко исчез, и в тот же момент рука Безымянного-Морфея отделилась от туловища. А потом пришла боль!

Когда этот крысёныш уничтожил часть его силы в том волколаке, было неприятно и даже раздражающе, но сейчас…

Безымянный-Морфей заревел и, переместившись, схватил отрубленную конечность.

Мир перед глазами плясал, а в голове, будто сердце в приступе паники, бился один и тот же вопрос: «Как? Как? Как?»

Древний бог неустанно перемещался, не позволяя более себя подловить.

Реальность слилась в череду размытых бликов, а рука, которую он пытался приделать обратно, упорно не хотела присоединяться к телу, словно её отсекли навечно.

«Да кто он черт возьми такой⁈»

Усилием воли Безымянный-Морфей унял боль и призвал кошмаров. Он, продолжая двигаться на невероятной скорости, поморщившись остановился на миг, после чего воскликнул:

— Пожрите каждого живого здесь, дети мои!

В реальном мире этот трюк стоил бы ему огромных энергетических трат, но здесь, в Нави, где грань между реальностью и миром грёз тонка будто нить…

Воздух загудел, и рядом с Морфеем возникла трещинка, совсем небольшая, почти незаметная для глаз. Но она не осталась одинокой, и её сестры стали появляться то тут, то там.

Безымянный-Морфей был уверен, когда кошмары нападут на волчицу, парню придётся показаться, и тогда его Сон навечно упокоит этого ублюдка!

Сон… Оружие, которое по странной причине привязалось к образу и проклятому имени Морфея. Поэтому он редко им пользовался, только в критических ситуациях, последняя из которых была в сражении с Хроносом. Треклятый бог времени упорно не хотел умирать!

Реальность разошлась по швам, и из гигантского пролома вылезла огненно-рыжая лапа с длинными и мощными когтями.

— Ты-то как раз мне и нужен! Уничтожь их всех, демон пустоты Белиор!

Однажды человек по имени Да Винчи придумал это чудовище в своих снах, а Безымянный не удержался и, обернувшись Морфеем, выдернул кошмар и сделал его своим слугой.

* * *

Клинок в моей руке вибрировал, словно бензопила «Дружба», когда я впервые распиливал брёвна у деда за огородом.

Дед… Если он и первый император действительно один человек… тогда это ведь хорошо? Или нет?

А не мог ли он стоять за внезапной переменой в Серёге и моём отравлении, чтобы впихнуть меня в тело своего ненаглядного потомка.

Я со злостью сжал прохладную рукоять, а