Курсант - Максим Шторм

двери, забравшись на дорожный сундук. Потянулись томительные и крайне нервные минуты. Я молился всем святым этого мира, чтобы «Архангел Гавриил» как можно скорее поднялся в воздух и понес меня прочь от столь негостеприимного и опасного города, каким оказался Кромлех. Наверное, на данный момент я ничего другого так сильно не желал. Ну и еще чтобы меня никто не потревожил, конечно. Прибегать к физическому насилию лишний раз не хотелось. И вовсе не потому, что я вспомнил, что в прошлом был мирным человеком, нет. Просто ни к чему поднимать ненужный шум. Чревато это, ой, чревато…

Видимо, мои молитвы кто-то да услышал. Мы все-таки поднялись в воздух. И поднялись точно по расписанию. Обнаруженные рядом с дирижаблем Корпуса Часовых трупы и следы драки никак не отразились на графике отправления корабля. И это радовало. Как радовала и неосмотрительность начальника Воздушной гавани. А с другой стороны, разве кому в голову могла прийти шальная мысль, что человек, виновный в случившемся, остался на территории порта? Что он зайцем пробрался на пассажирский дирижабль и спрятался в одной из кают? Подобная мысль не озарила даже побежденного мною чародея по имени Рудольф.

Провожать нас вышел человек, своим свободным белоснежным одеянием напоминающий священника. Ему ассистировала пара юнцов в монашеских рясах. Он, безостановочно читая молитвы, несколько раз окропил остов дирижабля святой водой, перекрестил, и только после этого нам дали отмашку на взлет. Вся эта религиозная церемония происходила при полном содействии руководства гавани и наверняка была неотъемлемой частью процедуры взлета любого из кораблей. Техническая проверка – само собой, но без Божьего благословения – никуда.

Через стекло иллюминатора я с замиранием сердца наблюдал, как мы поднимались все выше и выше. Плавно, без дерганий и присущего самолету рева турбин. Тишь да гладь. Вот взлетное поле под нами превратилось в неровное, надкусанное по краям одеяло, вот уже городские постройки стали казаться игрушечными домиками, а вот и сам Кромлех, окруженный мощной крепостной стеной, уже напоминает настольный макет. А дальше нас встретило синее безмятежное небо. Огромный корабль повернул нос в северном направлении, и наше путешествие в Новоград началось.

Я задвинул дверной засов и без сил повалился на кровать. Кстати, умереть от жажды мне не грозило. Слева от двери, напротив вешалки, висели зеркало и небольшой шкафчик под ним, в который чья-то благословенная рука поставила кувшин со свежей водой. Небольшой, литра на два. Но при разумной экономии его вполне хватит до самой столицы. Без жратвы как-нибудь протяну, а в общий туалет, расположенный в конце палубы, можно будет выходить и ночью, когда почти все будут спать. Да даже и сейчас, стоит только нормализоваться полету, как через пару часов на пассажиров перестанут обращать внимание, и даже заскочившие на третью палубу проводники примут меня за одного из совершивших посадку людей.

Я поставил кувшин на столик, чтобы был под рукой. Воздушное судно двигалось плавно, без раскачек и проваливаний в воздушные ямы. Даже на «Циклопе» я практически не испытывал чувства полета, а здесь, на этом огромном лайнере, и подавно. После всего пережитого на меня навалилась апатия. Сведенные мышцы наконец-то начало расслаблять, нервное напряжение постепенно отпускало, и я даже стал задремывать. Еще недавно доставляющие досадную боль ушибы и ожоги не беспокоили. Мой организм начал самовосстановление. Те тумаки, ссадины и порезы, что я заработал за минувшие сутки, – не то, что может надолго вывести из строя Часового.

Перед тем как лечь, я внимательно изучил в зеркале свое лицо. Слава богу, за исключением запавших глаз и колючей щетины, на моей физии не было ни синяков, ни царапин. Я, экономя воду, кое-как умылся, провел обожженной ладонью по черному ежику коротких волос и пришел к выводу, что в случае чего сойду за повесу-студента, привыкшего проводить праздные бессонные ночи. Если, конечно, кто-то станет ко мне присматриваться.

И, будучи вымотанным морально и физически, я заснул. Не исключено, что проспал бы до глубокой ночи. Но вынырнул из блаженной мягкой темноты в настигающих дирижабль сумерках. Мне опять приснился сон. Сон о моей прошлой жизни. Точнее, жизни Алексея Бестужева. Я снова погрузился в воспоминания его детства. Но на этот раз был несколько старше. Мне было не десять лет, а примерно четырнадцать. И четыре года я не видел погибшего во время последнего тревожного выезда отца. Но продолжал любить его и тосковать…

…– Дядя Игнат, что дает этот рисунок? – продолжал допытываться я, уже в который раз задавая этот вопрос.

Игнат, среднего роста, но невероятной ширины и мощи мужик, чей возраст приближался к пятидесяти, а точно не знал никто, усмехнувшись в густую короткую бороду, снисходительно посмотрел на меня.

– Эх, Лёшка, сколько тебе говорить, это не рисунок. Это нечто большее для каждого представителя любого из тринадцати высших Родов империи.

– Что, и даже для нашего? – скептически хмыкнул я, уже давно начавший понимать, что к чему в этой такой нелегкой и совсем неоднозначной жизни. Игнат отвесил мне шутливый подзатыльник. Я потер вихрастый затылок и усмехнулся. Ладонь у нашего управляющего была размером с огородную лопату. При желании он мог снести башку и не такому щеглу, как я.

Игнат с тех самых пор, когда отца привезли мертвым и схоронили в родовом склепе, стал мне взамен него. Нет, это была далеко не равноценная замена, но я всей душой привязался к этому могучему и невозмутимому мужчине, знающему, казалось, ответ на любой вопрос. И, как ни печально это признавать, с ним я проводил намного больше времени, чем с еще живым отцом. Игнат в очень редких случаях покидал наше имение. У него здесь всегда хватало работы.

Я уже знал, что наш Род живет особняком, мы ни с кем не общаемся, нас избегала вся отдаленная округа. Мы были лишены титула и всех сопутствующих привилегий. Даже саму фамилию Бестужев было запрещено произносить за пределами стен нашего дома. Для всего мира мы были Безродными. Ни титула, ни привилегий, ни денег. Одни обязанности и вечная, длящаяся почти сотню лет повинность. Которую, как я уже знал, искупить было невозможно, протяни наш Род еще столько же лет. Мы были проклятыми.

Игнат присел на краешек верстака, за которым он затачивал плотницкий топор, пригладил усы и обстоятельно произнес:

– И даже для нашего. Никогда не забывай, кто ты есть, Алексей. Через четыре года тебе придется уйти. И ты больше никогда не вернешься в детство. И уйдя, ты еще не раз услышишь о своем имени много нехорошего… Тебя начнут окунать в