Не тот год IV - Михаил Владимирович Баковец

когда опробует свою новую машину в сражении. В нём сидела огромная вера, что именно сегодня стальной кулак, частью которого является он сам, прорвёт, наконец-то, линию фронта и погонит прочь большевиков. Жаль, но кроме веры была и странная тревога, которую танкист гнал всеми возможными способами.

Погода выдалась облачная и ветреная. Но дождя не обещалось. Что было сильно на руку наступающим.

— Ещё бы птенцы Геринга нас поддержали бы, — крикнул из-под ног Курта водитель. — Небо чистое, идеально им работать.

— Ещё поддержат, — ответил ему радист. — Им же нужно видеть цели. А русские спрятались по своим норам и по кустам. Вот сейчас мы их вскроем и — ба-бах! — все услышали громкий хлопок ладоней радиста.

— А я слышал, что им потрепали пёрышки красные асы, — вновь сказал заряжающий.

— Поменьше о таком болтай, — мгновенно одёрнул его командир танка.

Слухи о больших потерях среди авиации стали курсировать среди танкистов совсем недавно. Многие сами были очевидцами множественных воздушных боёв между истребителями обеих противоборствующих сторон. И это были не просто одиночные схватки или случайные стычки. Трижды Курт лично наблюдал собачью свалку из полусотни МиГов, Яков, «мессершмитов» и «фокеров». Тогда всё небо пестрело от носящихся по нему самолётов и дымных полос от трассеров и горящих воздушных аппаратов.

Кроме этого пошли разговоры, что иваны разгромили с десяток аэродромов со штурмовиками и бомбардировщиками. Уничтожили там всё, вплоть до ангаров с запасными деталями. Про сами воздушные машины и говорить не стоило. От них остались только горелые и искорёженные остовы. Семь дней шла эта воздушная и наземная мясорубка. По её результатам Германия на обширном участке фронта лишилась всей своей авиации. По тем же слухам вроде как и враги теперь без самолётов. Поэтому вся надежда возлагается только на наземную операцию.

Высокое командование молчало, никак не комментируя ситуацию. А представители буквально только-только созданной национал-социалистической службы, аналога большевистских политруков, угрожали наказанием за распространение данной информации. Вообще, за любой намек на панику и пораженческие настроения солдаты и унтеры рисковали отправиться в штрафные роты или как минимум получить особую пометку в личное дело, которая полностью перечеркнёт их надежды на получение богатого надела на захваченных у иванов богатых землях… и рабов. Официально они назывались восточными рабочими. Но в реальности насильно увезённых из дома граждан России все называли рабами. У Курта двоюродный дядюшка получил таких восемь человек. Двух девушек и шестерых парней. Они трудились на его свиноферме. Дядя говорил, что на каждого оформлен особый трудовой контракт, на который, собственно, плюют все. В том числе и официальные власти. Эти бумажки нужны для того, чтобы пускать пыль в глаза союзникам и мировому обществу, которое и не поддерживает Германию, и не стоит за её врагами.

Беседу танкистов прервали глухие залпы тяжёлых орудий за их спиной. Спустя несколько секунд впереди загрохотали взрывы. Курт поднял к глазам бинокль и принялся внимательно всматриваться в направлении вражеской линии обороны. Через несколько минут за жидкой стеной рощи, прореженной ранними атаками, он увидел несколько всплесков земляных фонтанов от разрывов гаубичных снарядов. Отчего-то каждый такой разрыв отдавался призрачным уколом у него в груди. Вообще, со вчерашнего вечера настроение у Боша было крайне паршивым. Мужчина гнал от себя мысль, что это пресловутое предчувствие беды. Но та с настойчивостью комара продолжала свербеть, мешая и зля всё больше и больше. Курт уже с огромным трудом держал себя в руках.

— Какая хорошая музыка, да, командир? — крикнул водитель. — Лучше Баха и Бетховена? Марлен так своими каблучками сногсшибательно не отщёлкает на эстраде.

— Аха-ха, а ты знаешь толк в музыке, Макс! — заржал башенный радист.

«Вот кому лишь бы пострелять и посмотреть на трупы врагов», — с недовольством подумал Бош. И нет, раздражали его не камрады, а собственный настрой. Его раздирало пополам жаждой боя с верой в победу и тревогой под сердцем.

Спустя час поступил сигнал к атаке. Вперёд пошли группы пехотинцев, передвигающиеся рывками, от укрытия к укрытию, совершающие быстрые перебежки с залеганием в траве и за кустами. За их спинами маячили танки со штурмовыми орудиями. Машины то и дело останавливались, чтобы сделать выстрел. Бог знает, куда они палили. Курт, например, даже торча из башенки с биноклем в руках, не смог увидеть ни единой цели.

Русские удивили своей выдержкой и обученностью. Они открыли огонь, когда пехота приблизилась на сто пятьдесят или двести метров. Смертоносный шквал свинца сбил на землю несколько десятков солдат в фельдграу. Остальные успели залечь. Но подняться уже не могли. Одновременно с пулемётами и самозарядными винтовками подали голос противотанковые пушки. Они били по своим целям, как по учебнику, в борта, умело расположив свои «сорокопятки» и «ратш-бум». Ни один из германских снарядов гаубиц или атакующих немецких бронемашин не смог поразить прекрасно замаскированные позиции. Если что и упало, то на ложные. А вот русские болванки и фугасы ложились точно в цель. Бортовая броня даже при встрече с сорокапятимиллиметровым снарядом очень редко выдерживала удар. Что у танков, что у самоходок.

«За каким дьяволом их послали первыми⁈», — со злостью подумал Курт, наблюдая, как одна за другой вспыхивают «штуги», внутри которых сидели его товарищи.

Огромное поле перед русскими позициями меньше чем за полчаса покрылось телами мёртвых и раненых солдат, двумя десятками чадящих остовов танков и штурмовых орудий. Но передняя линия русских окопов была взяла. На ней передовые подразделения выдохлись. И в бой были брошены свежие силы. Одним из танков второй волны был четвёртый «панцер» Курта Боша.

Первоначальный азарт и адреналин у него и его подчинённых схлынул от вида погибших камрадов. Никакой горячки, никакой уверенности. Даже злость была с привкусом страха.

Уже совсем рядом с уничтоженными позициями русских одна из машин его роты наехала на мину. Взрыв разорвал гусеницу и повредил два катка. Но броня осталась целой. Значит, и экипаж выжил.

И тут вдруг Курт неожиданно для самого себя подумал:

«Повезло парням. В самый ад теперь не поедут. Пока их отбуксируют, пока починят танк. А там и контузия ещё… повезло».

И сразу после этой мысли на него снизошёл покой. Не то умиротворение, когда душа лёгкая-лёгкая и в голове только приятные мысли или вовсе их нет. А чувство-мысль: что будет, то и будет.

Первую линию русской обороны они прорвали хоть и с потерями, но не критичными. Вводить дополнительные резервы не понадобилось. Пехота шустро растеклась по раскуроченным окопам, выбивая спрятавшихся