День Советского Сурка 2 - Адам Хлебов

Одновременно с этим мой взгляд скользит по стулу, на котором лежит её сумка — та самая, с молнией медного цвета.

Моё сердце начинает биться чаще, заставляю себя отвести взгляд, чтобы не выдать своих намерений.

Дневник Верховенского находится внутри. Мне нужно получить его во что бы то ни стало, но так, чтобы не навлечь беду на Беллу. Я постараюсь вытащить его незаметно, прочесть, а потом вернуть на место.

Перевожу взгляд на холст, над которым работает Белла. На нём изображена улица с фонариками и гуляющими прохожими, дождливый день.

— У вас очень здорово получается. Вы часто рисуете дождливые пейзажи?

— Иногда, — ответила она, смягчившись. — Когда не могу уснуть. Или мне нужно успокоиться. Обычно я начинаю рисовать рано-рано. Здесь под утро тихо и прохладно.

— Я люблю это время, — говорю я ей. — Когда город ещё не проснулся.

Она бросает на меня изучающий взгляд, я чувствую себя как при прохождении детектора лжи, поэтому тут же добавляю:

— Правда, я всегда в это время сплю.

Она расслабляет мышцы лица.

— Давай на «ты»? — предлагает Белла.

— Давай, я тебе здесь не мешаю?

— Нет, ты можешь остаться, если никуда не спешишь.

— Мне спешить некуда, в этом бесконечном цикле перерождений у меня полно времени.

— Ты что, йог? Веришь в сансару?

— Ну, не то чтобы верю, я знаю, что она есть. Это масляные краски?

Я стараюсь увести разговор как можно дальше от всего, что может навести её на мысль о Верховенском.

Иначе она тут же захлопнется, как ракушка.

— Да. Но мне ещё нравится акварель.

— Я тоже хотел бы научиться рисовать, как-то пробовал, но вся моя акварель расплывалась…

— Это дело техники, можно наработать. У тебя есть любимый художник?

Я замираю. Жёваный сурок! Делаю вид, что думаю.

Простой вопрос, на который у нормального человека есть ответ. У меня — нет. В прошлой жизни я не интересовался живописью.

Художники всегда интересовали меня меньше, чем расписание электричек.

В памяти всплывает фамилия Матисс. Я даже не помню его имени.

— Пожалуй, это Матисс. Да, Матисс, — говорю я, стараясь, чтобы голос мой звучал уверенно, но без пафоса. И тут же добавляю: — Мне нравится, как он обращается с цветом.

Белла кивает, и её улыбка становится ещё шире.

— Я тоже люблю Матисса. Он ведь разрушил академическую традицию. Он и Пикассо — как два полюса: Пикассо крушил всё, что касалось формы, а Матисс освобождал от академического диктата цвет.

Я участливо киваю, делаю вид, что понимаю, о чём она говорит.

— Ты знаешь эту историю о том, что он «рисовал ножницами»? — Она откладывает кисть и долго рассказывает мне про технику аппликации Матисса, которую он придумал, когда его здоровье ухудшилось и он больше не мог работать с гуашью.

— А ты знаешь, что он говорил, будто мечтает о живописи, свободной от сюжета? Представляешь? Просто цвет, линия и просто движение — этого достаточно, чтобы сделать человека лучше.

Я киваю. В это время думаю о дневнике в сумочке. Конечно, он никуда не денется, но я ни на секунду не забываю, что там — ключ выхода из петли времени.

Белла умолкает, видя, что я погрузился в свои размышления. Надо срочно исправлять ситуацию.

— Знаешь, если честно, я в живописи полный профан, дилетант. Я больше по книгам.

— Да? — Белла удивлённо подняла бровь. — Что же ты сейчас читаешь?

Я на секунду задумался. Врать нельзя. Вычислит на раз. Я дочитал «Плаху».

Единственная книга за последние два месяца, которую я прочитал от корки до корки, чтобы охмурить Марину.

— Совсем недавно закончил «Плаху» Айтматова.

— И как тебе? — она подаётся вперёд, и в её глазах вспыхивает живой интерес.

Блин, вот они, эти советские девушки, дают! Они реально много читают, и начитанность парня может дать ему огромную фору в глазах той, за которой он ухаживает. Вот уж воистину «Назад в СССР».

— Самая сильная вещь, которую я прочёл за последнее время.

И единственная, подумал я про себя.

Дальше я коротко пересказываю то, что меня действительно взволновало в романе.

Белла молча слушает, по её лицу было видно, что она интересуется моим мнением не из вежливости.

Я замолчал. Белла всё ещё смотрит на меня по-особенному. Не знаю, как объяснить.

Теперь в её взгляде нет ни настороженности, ни недоверия — только тихое, серьёзное понимание.

Между нами зарождается что-то типа дружбы.

— Что ты вообще любишь читать? Наверное, женские романы? — спрашиваю я, стараясь поддержать разговор.

— Пфф…

Белла смотрит на меня так, будто я только что предложил ей завязать с изобразительным искусством и выбросить все кисти в окно.

— Ты что? Меня от них тошнит. Я терпеть не могу все эти душевные стенания о всякой ерунде. «Но моё сердце всегда принадлежало вам, вы же это знаете. Вы можете терзать его, рвать на части», — она театрально передразнивает какую-то героиню с придыханием и морщится.

— Я тоже читала «Плаху», — говорит она наконец. — Три недели назад. И знаешь, что я запомнила больше всего? То, как он держался в степи с этим своим крестом из саксаула. Один. Против всех. И не отступал. Даже когда уже знал, что его ждёт.

Я вижу, насколько разительна разница и во внешности, и в мышлении у Беллы и Марины. Марину тянет к таким, как Гришан. Ей нравится и возбуждает тёмная сила.

Она отворачивается к окну. И смотрит на небо.

Я внутренне выдыхаю. Тема сменилась. Художники, картины, Матисс — всё это осталось позади. Снова смотрю украдкой на женскую сумочку, в которой лежит дневник.

— А что сейчас читаешь? — спрашиваю я.

Она молчит секунду, потом оборачивается и отвечает почти вызывающе:

— Лимонова. «Это я — Эдичка». Знаешь такого писателя?

Вспоминаю деда в очках, похожего то ли на Троцкого, то ли на основателя западной сети общепита, продающей курочку в кляре, полковника Сандерса.

— Слышал, — отвечаю без особого энтузиазма.

Белла будто спохватывается, быстро вытирает руки, испачканные в масляной краске, о фартук, шагает к тумбочке:

— Подожди.

Она подходит к сумочке, расстёгивает медную застёжку и достаёт книгу. Краем глаза я вижу, что дневник всё ещё лежит там же — на месте, я вижу её голубой виниловой корешок с белыми