"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 - Регина Грез

Зарубин навис надо мной, опираясь на самодельную клюку – большой, грозный, тоже на разбойника похож. Еще и зубы скалит:

— Ну, что? Порох кончился?

— Запал отсырел, - шмыгнула я носом, растирая занемевшие пальцы на ступне.

— Дай помогу, - Зарубин свалился рядом, бесцеремонно схватил мою ногу.

— Не лезь! – зашипела я.

— А то что же?

— Бог накажет, - ехидно улыбнулась. – Один вчера тоже пытался…

— И где он теперь, бедолага? – странным, вибрирующим шепотом спросил Зарубин.

Я не стала Тимофея сдавать. Многозначительно хмыкнула и неожиданно для себя самой откинулась назад, разведя руки. Все. Не стальная, не мраморная. Не могу больше притворяться бесстрашной и сильной. Выдохлась на сегодня. На ближайшие полчаса точно.

Зарубин поправил юбку на моем колене и для верности ручищу туда положил. Мне сразу стало теплей.

— Слыш, Алена?

— М-м? - с трудом открыла глаза. - Чего тебе?

— Нарочно дразнишь меня?

— Не-е... (долгий вздох) Устала просто. Спина и ноги... Как думаешь, справится Тимофей? А лесникова жена? Ее Марьей зовут? Жалко их. И Ульянку и маленького.

Зарубин оставил в покое мое колено, растянулся рядом, скрестив ладони под затылком. Тоже в небо смотрел. Низкое, седое, в белых оспинах облаков.

— Тимоха должон оклематься, а вот с Марьей худо.

— К доктору бы ее... Почему роды проводились не в больнице?

— Там роженицы как мухи мрут. На дому безопасней.

Я приподнялась на локте, заглянула Илье в лицо, хотела возразить, но живо представила уровень антисанитарии в деревенском стационаре. Вспомнились рассказы Чехова, Куприна. Об открытии микробов еще мир не знает. Или исследования Луи Пастера до России не добрались.

Неужели никакого способа Марье помочь? И тут меня осенило. Для кого антибиотик берегу? Я одна как перст, найду деда или нет - неизвестно, возвращение в свое время под большим вопросом. А тут семья, дети... малыш- грудничок вынужден козье молочко пить, пока мама мечется в бреду. Хоть одну живую душу спасти, пусть родным светит.

— Пошли назад! - приказала я Зарубину. - У меня есть надежное лекарство. Надо использовать шанс.

— Ты что предлагаешь, обратно через лог по кустам? - наигранно удивился Зарубин. – Уж легче здесь подняться и перейти на другую сторону через мост. Зря ты разулась, душа моя!

— Я сильно пятку натерла, а еще ботинки воды набрали, ни за что не надену снова. Отвернитесь, пожалуйста, чулки сниму и пойду босиком.

— И эта затея напрасная, - усмехнулся Зарубин. – Ножки у вас нежные, исколете хуже. Ну, давайте руку, Алена Дмитриевна, в самом деле, ежели раздумали меня соблазнять, пора подыматься.

— Шуточки бросьте! Не время сейчас…

— А так человеческая жизнь устроена, печаль с радостью плечо к плечу в одной упряжке идут.

— Слыхала-слыхала, нет худа без добра.

— И то верно, - рассудил Зарубин. - Вдруг ваше лекарство Марье поможет, значит, сам Бог привел в нашу глухомань. И я вас в лесу не случайно встретил. Троих душегубцев отправили на тот свет, облегчение честному люду.

Так, с разговорами начали мы карабкаться по склону наверх, к развалинам трактира. Зарубина суковатая клюка выручала, меня – крепкий зарубинский локоть. Ориентиром служили два обгоревших столба, как сторожа охранявшие разоренный двор.

На месте большой избы трактира уцелела печь с единственным закопченным чугунком, а рядом пристроилась железная кровать. Ржавые пружины осыпаны прошлогодней хвоей, но в изголовье брошен дерюжный мешок, из которого солома торчит.

— Здесь кто-то еще живет? – удивилась я.

— Медведи захаживают, с волками в карты играют.

Но я заметила меж разбросанных кирпичей остатки свежего костра и яичную скорлупу в золе.

— Вряд ли медведи стали бы яйца чистить!

Зарубин присел на корточки, принюхался к головешкам, потом повел грозными очами вокруг.

— Как же их Фома не заметил раньше? Или в сговор вошел? Не велено сюда никого пускать. Моё это место… Моё!

— Лесника тоже можно понять, - вступилась я. – У него жена хворает, за дочкой надо смотреть, а теперь и младенец…

Зарубин вскочил, перешагнул через обгоревший порог и ткнул пальцем в небо.

— А моя зыбка вот здесь на шесте висела. До сих пор мамкины песни помню. И отцову брань. Как-то взялся он ее бить, а я малешенек, нет и пяти годов, едва дотащил полено и свалил ему на сапог. «Не тронь маменьку», - говорю, - «Вырасту, убью!»

Так-то пригрозил, а у самого душа в пятки. Ух, как он взвился, думаю – конец мне, а нет – только за ухо взялся крепко и подтащил к окну.

«Врешь, Илюшка, меня убивать нельзя, я тебе много добра по лесам припрятал – и камений дорогих и царского злата, и редких икон старого письма. В пору войдешь, все наследуешь… Станешь на ноги, будешь хозяином Заболотья. Все будут кланяться Гордееву сыну. Засеки в душу мои слова!»

Зарубин прикрыл глаза рукой, будто вспоминая страшные моменты своего детства. Я боялась дышать, почему-то на ум Данька пришел, здоров ли в Москве, не сильно его строжит Никифор Демьяныч?

И словно обожгло, а как же мама в другом времени, в другом мире без меня? Были у нас взаимные обиды и разногласия, так ведь на целом свете одни остались, а вдруг ее Виктор бросит, найдет молодую сиделку?

Я тут, значит, буду за три рубля галантин уплетать и осетриной закусывать в ресторанах, а ей в доме престарелых пустую похлебку нальют и вовремя не сменят белье. Ой, не ладно выходит..

А кто обо мне в старости