"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

Два прицельных выстрела преображенцев выбили щепу вокруг верхней петли, и дверь накренилась. Высадив ее плечами, мы ввалились внутрь, готовые к последней схватке. Комната встретила нас погромом.

Меня оттеснили и не дали войти. Мои же солдаты держали меня, ограждая от врагов. Я решил не возмущаться, да и устал уже. Надеюсь все будет хорошо — так я себя утешал. Через пару минут мен отпустили и я вошел в комнату.

Возле камина стоял де ла Серда, спокойно вытиравший клинок своей шпаги; у его ног лежали тела двух диверсантов. Посреди комнаты, целый и невредимый, стоял Алексей, а рядом с ним — Изабелла.

У окна, прижатый к стене Дубовым и Орловым, стоял Адам Людвиг Левенгаупт. На его лице безмерная, вселенская усталость человека, чей безупречный механизм дал сбой в последнюю секунду. В его взгляде, устремленном на меня, проступило странное уважение. Когда я подошел, он едва заметно дернулся, пытаясь дотянуться до пистолета за поясом. Орлов среагировал мгновенно, с силой рубанув ребром ладони по запястью врага. Пистолет со стуком упал на пол. Так архитектор идеального плана, шведский генерал, оказался в плену — униженный и побежденный.

— Отставить! — проревел я, увидев, что Орлов уже замахивается для второго удара. — Живым. Он нужен мне живым.

Бой в доме был окончен. Оставалась зачистка территории от остатков диверсантов. Эта работа заняла еще около часа — методичная, грязная, без всякого героизма. Мы выкуривали их из сараев, выбивали из мастерских, гнали по всему Игнатовскому, не давая ни единого шанса.

Сирена смолкла, и ее вой, до этого ввинчивавшийся в мозг, сменился гулом в ушах и звенящей пустотой. В этой тишине вдруг прорезались другие звуки: далекий треск догорающих сараев, стоны раненых, отрывистые команды. Бой окончился. Адреналин, державший тело в стальных тисках, начал отступать, уступая место жестокому тремору. Руки мелко задрожали, винтовка едва не выпала из пальцев.

Окинув взглядом разгромленный кабинет, я уперся взглядом в де ла Серду. Он здесь. Живой. Как? Как враг прошел через внешнее кольцо охраны, через все разъезды и секреты? В голове роились вопросы, но я их отогнал. Потом. Все потом.

Алексей стоял посреди комнаты, глядя на меня. Бледное, в копоти лицо, свежая ссадина на скуле. Он тяжело дышал, но держался прямо. Рядом с ним Изабелла пыталась привести в порядок разорванное платье, ее пальцы тоже не слушались. А у камина стояла Любава, помогая Изабелле привести себя в порядок. Само присутствие Любавы в этом аду было самым сильным знаком того, что мир еще не рухнул окончательно. Она — душа этого дома.

Я подошел к Алексею. Слова не шли. Мы просто смотрели друг на друга — наставник и ученик, только что вместе выбравшиеся из преисподней.

— Все… — выдохнул он срывающимся голосом.

— Все, — подтвердил я, кладя ему руку на плечо. Оно было напряжено, как камень. В этот миг между нами окончательно рухнула последняя стена.

Секунда тишины. Хрупкая, как тонкий лед, секунда покоя. Но она разбилась.

Движение на периферии зрения — быстрое, почти незаметное. Один из лежавших на полу диверсантов, которого все сочли мертвым, вдруг ожил. Приподнявшись на локте, на последнем усилии, на чистой ненависти, он вскинул тяжелый пистолет. Его взгляд был прикован ко мне — последней цели, мозгу и душе этой проклятой крепости.

Время растянулось. Расширенные зрачки врага, палец, давящий на спуск… Орлов и Дубов рванулись к нему, но было ясно — не успеют. Алексей оцепенел от шока. Я и сам ничего не успевал. Благо, я загораивал Алексея, поэтому хотя бы за это я был спокоен.

Могила, которой я чудом избегал десятки раз, наконец-то разверзлась, чтобы меня принять.

И тут появилась Любава. Она была ближе всех ко мне, кроме самого Алексея. И она увидела угрозу. Пистолет, направленный на меня. Неотвратимость выстрела.

Она действовала на чистом, всепоглощающем инстинкте, на той тихой, безусловной любви, которую я так и не смог до конца ни понять, ни принять. С коротким, сдавленным вскриком, больше похожим на выдох, она бросилась вперед. Один шаг, второй. И закрыла меня своим телом.

Грохот выстрела в замкнутом пространстве кабинета ударил по ушам.

Ее спина дернулась. На сером домотканом платье стало расплываться темное, быстро растущее пятно. Она обмякла, оседая. Я подхватил ее, не веря, не понимая, и мы вместе опустились на пол. Орлов прыжком оказался у стрелявшего и обрушил на его голову приклад винтовки, превращая череп в кровавое месиво. Но это уже не имело значения.

Я держал ее на руках. Легкую, почти невесомую. Она смотрела на меня, и в ее глазах, полных робкой, преданной нежности, гасла жизнь. Не пытаясь говорить, она просто смотрела. В этом последнем взгляде не было ни боли, ни страха. Только какое-то тихое, окончательное успокоение. Она сделала то, что должна была. Ее рука медленно поднялась, пальцы коснулись моей щеки, стирая пятно копоти, и бессильно упали. Из груди вырвался последний, судорожный вздох, и она затихла.

Все.

Я сидел на полу разгромленного кабинета, посреди своей величайшей победы, и держал на руках остывающее тело женщины, которая только что заплатила за эту победу своей жизнью. Вокруг — спасенные друзья, пленный враг, дымящиеся руины. Но для меня весь мир сузился до этого тихого, умиротворенного лица.

Глава 10

Низкое небо сочилось мелкой, нудной изморосью, превращая глинистую землю погоста в чавкающую, рыжую кашу. Густой, тяжелый воздух пах мокрой листвой, ладаном и свежевырытой могилой. Священник, немолодой уже мужик с усталым лицом, тянул заунывное, привычное ему до последней ноты «со святыми упокой». Вокруг — толпа моих людей. Мужики в сермягах, со снятыми шапками, женщины в темных платках, подавлявшие тихие, задавленные всхлипы. Их горе было настоящим, нутряным, понятным — оно сквозило в ссутуленных плечах, в опущенных глазах, в том, как старухи истово крестились, глядя на простой, грубо струганный ящик на краю черной ямы.

Я держался чуть поодаль, под сенью старой, корявой березы. Рядом, застыв каменным изваянием, — царевич Алексей. По другую руку, кутаясь в черную испанскую шаль, — Изабелла. Мой разум тщетно силился найти логику в этом обряде, в словах о вечной жизни, но находил холодную физику распада. Теплое тело стало холодным. Сложная биохимическая машина прекратила работу. Конец.

Слез не было — внутри все выжгло дотла еще там, в разгромленном кабинете, когда я держал ее на руках. Теперь осталась