"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

неизвестен. Его раскрутили большевики, потому что этого автора любил Ленин[12]. Время, когда появился массовый спрос на героизм, пока ещё не настало.

Я осторожно заметил:

— А я и не знал, что Джека Лондона переводили русский язык.

— Так я на английском его читала.

Заметив моё изумление, Светлана жизнерадостно засмеялась и схватила меня за руку.

— Ну, вот, я смогла тебя удивить. Я в гимназии училась.

— Это в России так живут рабочие, что их дочери могут читать на иностранном языке художественную литературу? А зачем вам тогда революция?

— Да на самом-то деле я не из рабочих. Я дворянка. Учусь на курсах. Мой отец — тверской помещик, причем, самое смешное, что его поместье даже не заложено. Так что я из семьи самых настоящих эксплуататоров.

— Князь Кропоткин и Михаил Бакунин тоже не из пролетариев. А ведь ты ничем не отличаешься от своих подруг. Они-то рабочие?

— Они-то да. Ткачихи. А я в детстве мечтала стать актрисой. В любительских спектаклях играла. А потом мой отец, он, конечно, реакционер, но умный человек, мне и сказал откровенно. Дескать, если бедные девушки идут в актрисы, это понятно, они хотят пойти в содержанки. А тебе зачем? Я подумала и поняла, что в актрисы идти и в самом деле смысла нет. Но кое-чему научилась.

За разговором мы вышли на трамвайную остановку. Вскоре и трамвай подъехал. Мы погрузились и продолжили беседу.

— А твой отец и в самом деле реакционер?

— Да. Но он, в отличие от других, честный циник. Другие лицемеры. Они всё кричат о благе России, а на самом деле думают только о своих интересах. А отец говорит просто: так уж сложилась судьба, что я дворянин и богатый помещик. Я хочу таковым и оставаться. Он и Столыпина терпеть не мог. Я слышала его разговор с нашим земским врачом, тот либерал. Так отец говорил: Столыпинские реформы породят класс людей, которые меня сожрут. А мне это не надо. А я от всего от этого подалась в анархистки.

— А для чего ты изображаешь рабочую?

— Ты знаешь, если мужчина интеллигент, станет выступать на заводах, рабочие будут его слушать. Вот у нас Николай, студент, так очень успешно выступает. А вот девушка… Рабочие махнут рукой. Дескать, барышня, слушать её смысла нет.

— А ребята-то знают, что ты из дворян?

— Конечно, знают. Что я, своим врать буду? Да и руки у меня… У других девчонок знаешь, какие мозоли? Они ведь на ткацкой фабрике работают.

Дальше мы заговорили о литературе. Светлана интересовалась поэзией. А в эту эпоху поэты популярны, так что «скажи мне, какого поэта ты читаешь — и я скажу, кто ты».

Я спросил:

— А вот я слыхал, что в России есть такая поэтесса Анна Ахматова…

— Буржуазная стерва. Не зря ведь от неё муж, Николай Гумилев, в Африку сбежал.

Как оказалось, литературные пристрастия у Светланы были своеобразные. Она любила Гумилева, но так же ценила футуристов, особенно Маяковского и Василия Каменского. Про второго, я честно говоря, и не слыхал. А вот Светлана к последнему относилась куда с большим восторгом, чем к хорошо известному мне Маяковскому.

— Он ведь не только поэт. Он авиатор! Сейчас-то уже много летчиков, но он был одним из первых.

Тут меня пробило. Ну, захотелось выпендриться перед девушкой. Если уж мне не перепеть Высоцкого, то можно пересказать Роберта Рождественского. Я был воспитан при СССР и советскую поэзию люблю.

Были воздухоплаватели.

Шик и почет.

Как шкатулки из платины —

Наперечет.

Гордецы. Командоры

Застольных шумих.

Суеверны, как вдовы.

Красивы, как миф.

Кавалеры, гусары.

Знатоки мишуры.

Непременно усаты.

Абсолютно храбры.

Кожей курток похрустывая,

Шли навстречу громам.

Словно в ложе прокрустово,

Влезали в «Фарман».

И летали, касатики!

И кричали, паря.

Были выше Искакия.

Были выше царя!

Уговоров не слушались,

И, познав круговерть,

Обрывались и рушились

На Российскую твердь

Уходили до срока

Без чумы, без войны.

Чаще в землю намного,

Чем в большие чины.[13]

— Здорово! Типичный футуризм. Это ты написал?

Отступать уже было некуда и я взял авторство на себя.

— Только ты как-то из отдаления смотришь. Будто это не ты видел. Впрочем, ты ведь из Америки.

За таким вот высоко-духовным разговором мы сошли с трамвая и оказались на улице, которая в моё время носило имя мятежника Рылеева. Сейчас она называлась Пантелеймоновской.

— А ты где живешь? — Спросила меня Светлана.

— В гостинице, названия не знаю, но она на Загородном проспекте.

— Ты что, купец-миллионщик, чтобы в гостинице жить?

— Так я первый день в Петрограде, куда мне ещё?

— Ладно, тут я могу тебе помочь. У меня одна подруга из курсов с квартиры съехала, хозяйка сейчас её сдает. Посиди вот в трактире, попей чаю, я скоро вернусь. А то моя хозяйка, старая дева, требует, чтобы у меня в гостях не было мужчин.

Я успел выпить чашку чая, когда нарисовалась Светлана. Честно говоря, я её сразу и не узнал. Теперь это была интеллигентная девушка в строгом английском костюме и какой-то навороченной шляпке. Что самое интересное, на ней были очки.

— Ты что плохо видишь?

— Да нет, для создания образа.

— Понятно. В Америке это называется «имидж».

Двинулись на трамвай и в итоге круг моего путешествия по Питеру почти замкнулся. Мы оказались на улице Достоевского. К моему удивлению, она и сейчас носила это название[14]. Вот тут-то я знал каждый дом.

Встретила нас дама бальзаковского возраста, которая отнеслась ко мне очень доброжелательно. За комнату запросила 17 рублей в месяц «при прислуге». То есть, хозяйская горничная у меня будет убирать и должна была подавать чай. Можно было договориться и об обедах, но я от этого отказался, потому что жизнь мне явно предстояла бурная — и возвращаться на обед у меня времени не было.

Я сперва несколько ошалел от такого сервиса, но потом прикинул. Это в моем времени у каждого имеется газовая или электрическая плита и микроволновка. А вот в этом времени как заварить чаек? Надо, по минимуму, разжечь самовар. Я уж не говорю, если захочется покушать. Тогда вообще печку надо разжигать. А для этого нужно что-то горящее. Типа дров. То есть, об