В тени государевой - Мария Самтенко

– Благодарю вас, Феликс Феликсович. Да, несмотря на мои старания. И сейчас господа полны надежд, что я проведу их по льду.

Вот теперь он смотрит на меня. Глаза прозрачные, как горная вода. Я, пожалуй, была бы рада, окажись они холодными, словно замерзший залив – но это не так. В глазах Степанова – тепло вперемешку с горечью.

И я знаю, что он ответит. Мы все знаем.

– Что ж, господа, пойдемте, – легко говорит светлость. – Не будем драматизировать. Я бы попросил слово чести, что Ольга Николаевна не пострадает, но не уверен, что она у вас есть.

Глава 53

За «честь, которой нет» Степанов получает по морде от Райнера и падает. Юсупов хватает меня за плечи, заставляя остаться на месте, и я вдруг понимаю, что сделала два шага вперед с намерением прописать этому ублюдку в ответ. А то у него нос какой-то слишком прямой!

Светлость поднимается и пытается улыбнуться:

– Тише, Оленька, все в порядке. Не только же вам ходить в синяках.

Райнер вытирает руки о пальто и резко выговаривает Юсупову: не хочется ему, видите ли, идти по замерзшему Финскому заливу в сомнительной компании Степанова! А то со светлости станется всех утопить.

– Миша не будет, он девочку пожалеет, – Распутин протягивает руку, чтобы потрепать меня по щеке. – Ай-яй, выгорела, бедняжка! Как же так?

– Брата спасала, – хмуро отвечаю я. – От вас, уродов.

Распутин убирает руку, отходит. Степанов глядит с тревогой. Меня не оставляет ощущение, что он уже сам едва помнил, что эта история началась с похищения Славика.

– Ольга Николаевна идет с ним, – командует Юсупов. – Михаил Александрович, сделаете что-нибудь со льдом – поверьте, я успею столкнуть ее в воду, чтобы вы посмотрели, как она тонет. А ты, Освальд, отдай револьвер Григорию Ефимовичу. Мне так будет спокойнее. Видишь ли, с нашего друга Степанова станется вывести тебя из себя посреди Финского залива.

– Феликс, ты обещал, – напоминает о чем-то известном только им Райнер.

Британский дипломат отдает оружие. Параллельно он пытается смотреть на светлость так, как господа в пробковых шлемах смотрели на туземцев, но забывается и скатывается в банальную ненависть.

– Все, господа, нам пора. Михаил Александрович, я даже развяжу вам руки, чтобы вы не падали каждые десять шагов. Но имейте в виду, за каждую глупость будет расплачиваться ваша невеста. И помните, что я контролирую ваш второй дар. Да и первый тоже.

– О, разумеется.

Юсупов действительно развязывает руки Степанову. Берет веревку, прикидывает, к кому бы меня привязать. Видимо, для того, чтобы с гарантией утянуть под воду, если светлость решит убирать лед у них под ногами точечно.

– Зачем мучать девочку? – влезает Распутин. – Миша же не будет делать глупостей, правда?

– Не буду, – обещает светлость, и уточняет, чуть улыбаясь разбитыми губами. – Я постараюсь довести всех до противоположного берега в целости и сохранности. Даю слово.

Юсупов кивает и принимается командовать: светлость идет первым, рядом с ним – я, а остальные трое – сзади, след в след. И если Степанов попробует растворить лед за своей спиной, он, Юсупов, поймет это и примет меры. Веревку он все-таки закрепляет, обмотав вокруг моей груди. Второй конец он привязывает к собственному локтю. Теперь, если Юсупов все-таки упадет, меня потащит за ним.

Светлость первым шагает вперед, и лед у него под ногами крепчает, превращаясь из тонкой пленки в небольшой островок. Я шагаю к нему, и то же делают заговорщики. Поверхность под ногами неровная, но кажется крепкой и надежной.

Это прогулка. Просто прогулка. Мы пройдем через залив и выйдем в Петергофе. Плевать, что мы оба в заложниках, плевать, что в Петербурге теплее, чем в Бирске, а расстояние больше, чем через реку Белую, а дар льда у Степанова слабее моего, и мы, скорее всего, не дойдем.

Это же ерунда, правда?

Мне нужно чуть-чуть успокоить нервы и снова начать рассуждать логически, чтобы придумать нормальный план. И вот для этого прогулка сгодится.

– Ольга Николаевна, как вы? – тихо спрашивает Степанов, стоит нам отойти от берега метров на тридцать. – Вячеслав, он все-таки...

– Нет, с ним все хорошо, у него дар земли открылся, – вполголоса рассказываю я. – Они его закопали, а он смог дышать под землей…

Пересказываю подробности, ярко и в красках. Мне кажется, что нас вот-вот заткнут эти сомнительные любители прогулок по замерзшему заливу, но они почему-то молчат. Видимо, считают ниже своего достоинства вести себя как обычные бандиты.

– Знаете, это просто ужасно!

Светлость берет меня за руку – какие же холодные у него пальцы! – и я понимаю, что мне страшно хочется пожаловаться на Марфушу.

– Да что, это все Марфа. Овца в человечьей шкуре! Вы представляете, она стакнулась с этими господами. Я даже не удивлюсь, если окажется, что она вступила с кем-нибудь из них в романтические отношения…

Светлость улыбается, остальные господа старательно делают вид, что их нет – даже Распутин, хотя, казалось бы, он лучше всего годится Марфуше в любовники – а я рассказываю и рассказываю. Про Славика, про Марфушу, про все, кроме разговоров с главным архитектором.

Степанов поглядывает на меня, ободряюще улыбается, поддерживает разговор про овцу. И продолжает морозить залив – каждый шаг.

Четверть пути. Половина. Две трети.

Это прогулка, всего лишь прогулка, правда?

Но почему тогда светлость едва ли не падает от усталости? Почему все чаще и чаще опирается на мою руку? Почему просит рассказывать что-нибудь, не молчать? Почему у него из носа стекает тонкая струйка крови?

Когда светлость падает в первый раз, до берега остается не так уж и много. Примерно пятая часть от того, что мы успели пройти. Вот только Степанов выглядит настолько измученным, что я разворачиваюсь к заговорщикам:

– Вы должны дать ему отдохнуть!..

Райнер, конечно, воспринимает это в штыки. Но Юсупов дает отмашку передохнуть. Немного, минут пятнадцать, и сначала светлости придется расширить ледяную площадку, чтобы все могли лечь.

Степанов морозит большую льдину и ложиться на спину. В прозрачных как горная вода глазах отражается серое петербургское небо.

Я устраиваюсь рядом, обнимаю его, опускаю голову на плечо.

Степанов вздыхает, складывает руки у меня на спине и закрывает глаза, проваливаясь не то в сон, не то в беспамятство. Я лежу тихо, стараясь не потревожить,