Барышни и барыши - Дмитрий Валерьевич Иванов

Угадать не получилось — парили меня обе девицы… причём обязанности между собой они разделили. Пар поддавала, к примеру, Фрося, а веником орудовала Люба. Обливала плечи да спину водой снова Фрося, а чистую рубаху и квас после бани подавала уже Любовь…

Конечно, сейчас грех — это не только вольности всякие, но и просто смех лишний, разговоры «не по чину», да и само совместное мытьё уже, считай, прегрешение. Девки потом, конечно, помоются отдельно, но сам факт… А организм мой, что уж тут скрывать, на молодых, да ещё стоящих рядом, отреагировал вполне ожидаемо. Украдкой брошенные смешки ясно дали понять: дворовые сиё приметили.

Вот теперь думаю: может, зря тогда Любу выгнал? Дурак пугливый. Хотя, с другой стороны, у меня ж завтра поутру исповедь. Куда уж грешить? Или, наоборот… как раз и время согрешить да потом покаяться? Но поп мой лютый, наложит ещё какую-нибудь епитимью — не обрадуешься.

Нет, я уж потерплю… До Москвы. Там, глядишь, и батюшка посговорчивее, и грехи попроще будут.

Кстати, тут я припомнил, что всё это ведь в исповедных росписях фиксируется. Барин ты али крепостной — раз в год изволь явиться на исповедь. А я перед Великим постом в этом году так и не исповедовался и уже поди где-нибудь на карандаше у духовной канцелярии числюсь!

Шучу, конечно. Но не с церковью шутки шутить! Не хватало ещё, чтоб Герман про меня плохое думал, мол, «барин-то наш без исповеди ходит! Душу загубил, да ещё и нововведения какие-то в хозяйстве мутит!» Нет уж… пойду.

Глава 26

Исповедь прошла как по маслу. Отец Герман исповедовал без лишнего энтузиазма и провокационных вопросов не задавал.

— Читаешь ли Евангелие и иные духовные книги? Носишь ли нательный крест и не стыдишься ли его? Не используешь ли крестик в качестве украшения, что есть грех? Не гадал ли, не ворожил?

Будто заранее знал, что именно в этих пунктах я перед Господом чист, как младенец. И всё бы так гладко и закончилось, кабы под самый занавес батюшка не поинтересовался:

— Было ли сребролюбие?

Отвечаю, как на исповеди… Тьфу ты, так я ж на ней и стою!.. Было, мол. Каюсь.

— То грех малый, — успокоил поп. — Прочтёшь то-то и то-то, да сто поклонов отобьёшь.

В общем, легко отделался. Даже как-то подозрительно легко.

— Зайдёшь ко мне после службы. Разговор есть, — совершенно по-деловому попросил, а может, и приказал, отец Герман напоследок.

Надо — так надо. Я выбросил это из головы и остаток службы пытался уловить в себе хоть какие-нибудь отголоски веры. Вроде бы даже полегчало на душе: всё сделал как положено — исповедался, стою на службе, благодать жду.

— Вижу, Алексей, за ум ты взялся: семью выкупил, которой беда грозила, да ещё и греховный соблазн поборол, — хвалит меня поп в беседе тет-а-тет, уже когда все разошлись.

Стукнули ему, значит, про меня. Явно информация из исповеди Любы! И ведь не уличишь в этом отца Германа: исповедь, поди ж ты, тайна великая.

— Взрослею, батюшка. Да о чём речь-то хотел вести? Не томи уже — дел и у тебя хватает, и у меня…

— Деньги… — начал он несколько неуверенно. — Деньги нужны срочно. Тысяча рублей… Сможешь занять до зимы?

Вот те на! Деньги у меня немного, но есть. Да и те арендные, что Аннушка мне всё норовит всучить, я тоже в уме держу. Опять же овёс скоро продавать буду… Блин, да ещё и от старосты выкуп получу!

И поп про это, похоже, в курсе — Иван-то тоже на исповеди был!

Вот же спрут эта религия нынче — ничего не утаишь. А я всё гадал, с чего это мне за сребролюбие так мягко прилетело? А оно, выходит, авансом: я, мол, тебе грехи отпускаю, а ты мне — косарь. Теперь по понятиям не занять нельзя. Некрасиво. Вот разве только под расписку?

— Займу, батюшка, — кивнул я. — И зачем не спрошу. Дело, поди, важное. Но расписка бы не помешала. А ну как призовёт тебя Господь к себе? Ведь всякий человек, как известно, смертен… — пояснил я свою просьбу и, не удержавшись, закончил мысль цитатой классика из будущего: — «И это ещё полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен».

Вижу, Герман немного растерялся. Думал, пацан растает от похвалы да просто так деньги даст? Может, с Лёшкой такое и прокатывало. Да уверен — прокатывало! Уж сколько бывший владелец моего бренного тела грешил — тут легенды ходят, — и ничего, отпускал-таки ему грехи батюшка.

Но Герман Карлович счет деньгам знает!

— Будь по-твоему… — быстро взял себя в руки священнослужитель. — А зачем деньги — не секрет. Колокольню буду ставить. Приход, сам знаешь, бедный… Но к зиме, даст Бог, как урожай продадут — рассчитаемся…

— Стоп! — перебил я. — У нас же колокол уже есть. Зачем ещё? Али не звонит?

— Что ты! — искренне возмутился батюшка, как будто я святотатство какое сказал. — Разве ж это колокол?

И тут меня накрыл поток аргументов. Оказалось, что:

— колокола надо поднимать выше — и тогда звон разносится на три–пять вёрсты;

— колокольня должна давать «чистый» звук, без глухоты, и к тому же иметь разные виды звона: благовест, трезвон, набат;

— если же вешать колокол на кровле или в притворе, звук будет глохнуть и в полях да окрестных деревнях почти не будет слышен.

А главное — тяжёлый железный колокол в нашем деревянном храме просто опасно подвешивать: кровля может не выдержать.

— Так это тебе ещё и звонарь надобен будет? — уточнил я.

— Это если бы колоколов пять было, — пояснил батюшка. — А у нас три будет: благовест да два малых… А так ты прав — пономарь нужен. Он и звонить станет.

— Бля… — чуть вырвалось у меня, но вовремя прикусил язык. — Это ещё и жильё ему предоставлять нужно? Платить-то, надеюсь, из своих будешь?

— Из своих, Лёша, из своих, — подтвердил батюшка. — Псаломщик мой летом горел, так сейчас мужики ему дом на два хозяина ставят, и участок большой. А пономарь — он обязательно надобен. Как без него? Есть у меня человек на примете… А