Двое и «Пуля» - Галина Валентиновна Чередий

— грунт или металл корабля — плевать. Или я не собирался к этой своей гипотетической жене привязываться? Херня, зачем тогда вместе, если корнями не срослись? Чем “Пуля” мне не дом, если для Лав ее так воспринимает? Просто ясность надо наконец внести во все, хватить вокруг танцевать и умалчивать. Вот сейчас пойду и скажу.

Но сказать не вышло. Лав просматривала старые записи бортового журнала и выглядела так, что отвлечь ее я не решился. А потом… Я предвидел, что мы увидим нечто подобное, не стоило ей смотреть эту чертову последнюю запись, не стоило. Пусть бы не знала и не видела свою мать такой, не поняла бы что все, это был конец. И не живет где-то Жасмин припеваючи, нет шансов однажды им столкнуться, встретиться. Ведь не безразлично моему цветику было все эти годы, чтобы она там небрежно не отвечала мне, когда спрашивал о матери.

Вон как в патлы мои вцепилась, чуть скальп не сняла. И опять стала такой, как тогда на станции — как деревяшечка застывшая, окоченевшая вся, ни словечка, ни слезинки, даже как будто и не дышит.

Выдрал я аккуратненько волосы из ее захвата, поднялся, а Лав вроде глазами за мной следила, но не видела в упор, похоже. На руки поднял, понес в каюту, на койку усадил. Встал на колени, разул, стал комбез с нее снимать, белье. А она все смотрела, молчала, не помогала, но и не мешала, не возражала. Разделся сам, уложил Лав и сам рядом растянулся. Зарылся носом в волосы на ее макушке, вдохнул и выдыхать не хотелось — аромат ее будто лечил меня, растекался с током крови бесконечным облегчением, исцеляя все, что ныло, болело, крючило без него. Взял ее тонкую кисть, целовал пальцы, ладонь, хрупкое запястье, сгиб локтя, подтягивая Лав все ближе, ближе и осознавая — никогда не случиться так, что будет слишком, много, чересчур этого нашего “ближе”. Никогда не будет даже достаточно.

Накрыло каким-то полным и поразительно спокойным пониманием — между нами не просто секс, не дикое влечение, не влюбленность даже. Между нами вообще ничего нет и быть не может никакого “между”. У настоящего целого не бывает половин, прорех, ничего “между”. А мы и есть это самое целое. И, оказывается, для понимания этого не нужно никаких умственных усилий, самоанализа, объяснений, метаний. Достаточно просто позволить себе свободно чувствовать. Лав не рядом, не кожа к коже —  больно, тяжко, пусто, безвкусно и бессмысленно. Лав в моих руках — все хорошо, правильно. Все!

Похрен на привычки, прошлое, на “совсем не знаем друг друга” и “знакомы всего-ничего”. Ничего из этого не имеет значения. Придуманные сложности. Рядом — хорошо, далеко — плохо, все! А все остальное можно исправить, подстроить, обсуждать, даже ругаясь до хрипоты, изменить или оставить как есть, смирившись. Лишь бы главное оставалось неизменным.

Лав ожила внезапно, запрокинула голову и прижалась своими губами к моим, даже опешил на мгновенье. А она прижалась вся, задрожав сразу, как в ознобе, обвила крепко шею, атакуя и требуя поцелуев, будто без всяких слов уже зная — она свое берет. Мой хрупкий, запуганный цветочек, внутри у которого скрыта страстная натура, что может заживо спалить. Но только если ты того достоин.

— Почему, Киан? — прошептала она оборвав поцелуй слишком быстро. — Почему она с ним…? Как так могло выйти? Они же … как могли оказаться вместе?

В опустевшем черепе гулко ухал набат пульса, тело гудело каждым нервом от навалившегося свинцовой тяжестью лютого желания, но я тормознул себя. Перевернулся на спину и потянул Лав на себя, усаживая сверху, сгреб пряди на затылке, заглянул в зарумянившееся лицо.

— Я не знаю, цветик.

— Жас… она… такая, ты же видел. Видел какая она была. — видел, такая же прекрасная, как и ее дочь. — Она… светлая… А отец… Ральф, он же фу какой мерзкий. Вот как тогда?

— Я не знаю, девочка моя. — только и ответил я.

Нет ей никакого смысла говорить, что поговорка “любовь зла” родилась не на пустом месте. И о том, что она помнит своего отца уже опустившимся алкашом и деградантом, а двадцать лет назад он мог быть красавцем, способным вскружить голову ее юной матери, причем мразям это удается проще всего. Или о том, что в жизни всякие обстоятельства бывают, что люди далеко не всегда вместе добровольно. Бывает, что вообще нет выхода из ада “вместе”, потому что человек сам его в упор не видит, а указать и помочь, вывести просто некому. Было и бывает все, что угодно.

— Почему? Ну ты же старше, ты должен знать… понимать. — Лав уставилась мне в глаза, требуя и умоляя одновременно. —  У тебя опыта больше. Я хочу понять.

— Лав, такие вещи почти никогда нельзя понять со стороны. Но нам и не нужно это понимать.

— Почему? — вот уж вопрос дня сегодня.

— Потому что у нас такого ни за что не случиться. — ответил ей и огладил острые плечи. — Никогда.

— У нас? — как будто насторожилась она.

— У нас, у нас, цветик. Я никогда не стану угрожать тебе, обижать, запрещать что-то без обсуждения причин, боль причинять. А ты станешь доверять мне, говорить обо всем, захочешь, чтобы был всегда рядом.

— Я и так хотела, а ты… — нахмурилась Лав, но я не дал договорить.

— А я перебесился, все уже.

— Ну… ладно… — кивнула она неуверенно, поерзав на мне и добавив жара, повторила, словно пробуя на вкус. — Нас… У нас… — и тут же уточнила. — Никогда это типа долго же?

— Ага, так и есть, это долго. — не выдержав, я притянул ее к себе, распластав на собственной груди. — Я долго-долго буду заботиться о тебе, защищать, учить всему, что сам знаю, ласкать буду, на руках таскать, а ты за это меня полюбишь.

— Я? — резко вскинула головешку цветик, но я удержал и заставил положить обратно.

— Ты, Лав, ты одна. — заверил я ее, потому что теперь, в этом своем новом спокойствии знал — все так и будет.

— А если я не смогу? В смысле… я же понятия не имею как это делать. — снова завозилась она и моя выдержка иссякла.

Резко перевернулся, укладывая ее под себя, резко съехал ниже, обхватил грудь ладонями, сдвинул и уткнулся, утопая в