Рассказы. Темнее ночи - Андрей Миля

леску как дернет! – Полковник вскинул руку, и дети от неожиданности подскочили. – Джон, конечно, в восторге: хороший, значит, улов. Потихоньку-помаленьку вытащил леску из воды и видит на крючке какую-то неведому погань. Вроде червяк, только зубов у червяков отродясь не водилось, а у этой твари их было до хера и больше. Вся в слизи, по бокам присоски – в общем, пакость. Запихал он тварь в корзинку и бегом домой, чтоб, значит, отцу показать. Но по дороге встретил какого-то деда и показал червя ему. Дед и говорит: добра, мол, от эдакого страшилы ждать точно не следует, и вообще, это привет пацану от милосердного боженьки за то, что не пошел в церковь… и бла-бла-бла. Малец тут изрядно перетрухал и решил избавиться от находки. А так как был он засранец, то бросил червя в ближайший колодец – пофиг, что людям потом из него пить. Ну и забыл обо всем назавтра же. Время шло, парень рос, и чем становился больше, тем дурнее. Тут как раз начались Крестовые походы, и наш Джон решил, что Христу без его помощи ну никак не обойтись. Хотя на самом деле он просто хотел приключений на свою жопу. Мудак!

Ну вот, пока лорд Джон резал во имя боженьки мусульман, червь-змей жил себе в колодце. И рос. И рос. И стало ему там тесно. Выполз он из колодца и поселился в реке. Вымахал, гад, до того, что мог дважды обвить скалу посреди этой самой реки. Так он и спал. Жрать ему вскоре стало нечего, и он начал наводить ужас на округу. Попытки пресечь ни к чему хорошему не приводили – даже разрубленный на куски он моментально срастался и жрал миротворцев-рыцарей. Любая рана на нем заживала в считаные секунды. Папаша Лэмбтон был, однако, не промах и каждый день наливал зверюге полный ров молока от всех коров в округе. Благодаря чему на его бесценный замок змей так и не полез.

Но вот вернулся с войны молодой сэр Джон и обнаружил в родимом краю бардак и разорение. Он, ясное дело, решил разобраться. А как, если эта тварюга всякий раз срастается? Котелок у сэра Джона работал не очень, и он спросил совета у какой-то ведьмы. Та посоветовала ему сразиться со змеем посреди реки, закрепив перед тем на латах наконечники копий.

И вот сэр Джон в утыканных шипами доспехах приходит на речку, прямо по воде шлепает к змеевой скале и отрубает этой срани хвост! – Полковник выдернул из земли мачете и с размаху рубанул им по стволу. Дети ахнули. – Скале, конечно, не змею. То есть, тьфу, наоборот. Хвост, ясное дело, тут же прирастает, но змей, озверев, оплетает нахала телом, напарывается на шипы и получает столько ран, что не успевает их заращивать. Он истекает кровью, слабеет, а сэр Джон знай помогает ему мечом… – Полковник вскочил и принялся бить мачете по воздуху, словно рубя невидимого противника. Ребятня наблюдала за ним, затаив дыхание. – Короче, кончилось все тем, что развалился гад на куски прямо в реке, и разнесло их течением в разные стороны, прежде чем они успели срастись. Джону же потом тоже пришлось хреново, но это уже другая история.

Полковник снова сел и положил мачете на колени.

– Я видел этого змея, – сказал он. – Он говорил со мной. Он утверждает, что я – Джон Лэмбтон и что мы с ним одно целое. Он хочет, чтобы я порубал кого-нибудь из вас на куски. СТРАШНО?! – взревел вдруг он, подавшись вперед. Дети взвизгнули, но не сдвинулись с места. А потом опять засмеялись.

– Как по мне, – сказал Полковник, – вы заслужили смерти хотя бы за этот свой идиотский гогот. Но знаете что? После той заварушки я никогда и никого не убивал со злости. Только за деньги. На деньги я могу купить курево, выпивку, снять, наконец, шлюху, а злость ни хрена хорошего мне не дала. Живите. Жрите. Срите. Трахайте черномазых девок, когда подрастете. А этот глист-переросток пускай идет в задницу, где и место глистам.

Он встал. Ребятишки тоже вскочили, словно у них в ногах были пружинки. Они улыбались. Ни черта, конечно, не поняли – ну и хрен с ними. Полковник, помахивая мачете, зашагал обратно в сторону деревни, а верная «свита» поспешила за ним.

* * *

С этого дня Полковник ночевал в деревне. Он убеждал себя, что ничего не боится, что ему самому просто надоело спать под открытым небом. На деле же один лишь вид океана вселял в него страх. Глядя на спокойную бирюзовую гладь (в последние дни стоял мертвый штиль – из тех, что в эпоху парусных судов доводили моряков до безумия), Полковник не мог отделаться от мысли, что под ней, в холодной глубине, извивается громадное оливковое тулово и блестящий немигающий глаз пронизывает толщу воды в поисках жертвы. Полковник помнил слова чудовища и ждал «привета»; ничего не происходило, и это нервировало еще больше.

Днем он сидел в тени под стеной своей хижины и потухшим взором наблюдал за туземцами. Он все больше завидовал этим людям, знать не знавшим, что такое хандра. После их деревни жизнь в любом заштатном городишке показалась бы остросюжетным романом, но туземцы, кажется, искренне наслаждались каждым моментом своего существования.

Полковник, помнивший, что именно рутина повседневности заставила его в свое время пойти в армию, скрежетал зубами от бессильной злости: ему хотелось вскочить, накинуться на них с ножом и рубить, рубить, рубить, чтобы они кричали от ужаса, чтобы увидели, как выглядят настоящая жизнь и настоящая смерть. А женщины лепили горшки, а дети бегали вокруг, а мужчины уходили в море и возвращались – и никто не знал, что в тощем, заросшем бородой безумце в грязных обносках, тихо сидящем у стены, тлеет жгучая, недоступная их пониманию злоба.

Чем дальше, тем больше мучила его тоска; однажды, надеясь хоть чем-то себя занять, он взял мачете и решил обойти остров.

Остров оказался крошечным – едва ли больше центрального парка в его родном городишке. С вертолета он, наверное, показался бы зеленой точкой на голубом полотне океана. Полковник босиком прошел через джунгли, надеясь наступить на ядовитую змею (но то ли на острове их не водилось, то ли Господь окончательно от него отвернулся), и оказался на другом берегу – точно таком же, как тот, на котором он раньше спал. Здесь точно с тем же тихим шепотом накатывали на песчаный берег волны, росли точно такие же раскидистые пальмы, и солнце