Башни Латераны 5 - Виталий Хонихоев

пытается быть похожей на настоящую. Но есть у нее и своя черта, отличная от той Беатриче. От настоящей. Эта — никогда не совершала одну и ту же ошибку дважды. А значит сейчас она его закопает. Снова. Вот только на этот раз — уже не выкопает. Или выкопает? Вот эта смесь безумной надежды и ужаса — этого она и хотела добиться.

Настоящая Беатриче… она его бы тоже не простила. Но возможно — дала бы шанс. Как она давала Мессеру, который был бабником и остался, как она давала своему брату Лоренцо, который постоянно пропивал их деньги, как она давала Альвизе, который всегда устраивал «выгодную сделку» и неизменно — затаскивал их в какую-нибудь авантюру с риском для здоровья, жизни и кошелька. Как она давала ему второй шанс, всегда давала шанс. Например, в тот раз в каюте… или в монастыре. В Катакомбах, куда их привело неуемное любопытство и жадность Альвизе. Этим они и отличались — настоящая Беатриче при всех своих недостатках была человеком.

Он сглотнул и повернул голову вбок. Встретился взглядом с лежащим рядом Квестором. Вернее — с повязкой на его глазах. Пятна крови уже пропитали повязку, бледное лицо, землистая кожа… если бы его положение было чуть лучше, он бы обязательно усмехнулся. Как там в народе говорят — пошел по шерсть, вернулся стриженным. Верно отец Северин говорил, надо было заботиться об Истинном Дитя, заслужить ее доверие, стать ей лучшим другом, отцом и любовником и тогда… впрочем, что думать о том, что не сбылось. И не сбудется.

Он закрыл глаза, вспоминая. Двадцать мертвецов, бывших пикинеров из Гельвеции, лучшая тяжелая пехота на континенте, а может в мире… если бы такая сила была у него в руках в момент атаки Крылатых — он бы опрокинул конницу Освальда и спас бы Третий Полк. Но что эта сила значит против Беатриче? Проблеск надежды — а что если она сдуру дала ему в руки силу, власть и он сможет…

Не смог. Оказывается, если ударить ножом в основание шеи, в позвоночник, то мертвец падает как марионетка с обрезанными ниточками. Какой силы должен быть удар, учитывая, что затылок каждого тяжелого пехотинца закрывает поддоспешник, двойная кольчуга и назатыльник бургундского шлема? Достаточной чтобы граненный, закаленный кончик мизекордии пробил их все.

Она снова выставила ему ловушку. Сперва — подставилась, дав взять под контроль мертвецов, словно проверяя его. А потом, когда он попытался атаковать ее — лишила его этого контроля. Не надо было пробовать? А какой был у него выбор? Она — не отступится… все что у нее есть сейчас — это ее месть.

Рядом тяжело стонет Квестор и на секунду Лео забывает о себе, думая о том, что Квестор Прима Примус, Архимаг и легенда Инквизиции — совершенно зря очнулся так не вовремя. Мог бы и дальше пребывать в небытие… быть закопанным в таком состоянии все же легче чем пребывать в сознании во время возмездия Истинного Дитя… или кто она там такая.

Он снова пытается высвободится из пут… это тщетно, и он сам знает, что все бесполезно. Но все равно пытается, потому что леденящий ужас сдавливает ему горло, каждая секунда тут, пока он все еще видит небо, пока может дышать полной грудью — кажется благословением и пусть все длится долго, бесконечно долго, пусть ей попадется самая тупая лопата в мире и самый жесткий грунт, ведь если она будет копать неспешно, то он еще может увидеть, как встает солнце… посмотреть на него в последний раз.

Эта мысль почему-то вызвала у него в груди такую тоску, что он рванулся и глухо завыл, как пойманный в ловушку зверь.

— Не плачь малыш Лео… — звездное небо на секунду загораживает тень: — мамочка рядом. Ничего не бойся… больно и страшно только на миг. Потом… потом будет покой. Ты заслужил покой?

— Пожалуйста. — говорит он, ворочая истерзанными запястьями в тугих кожаных путах: — пожалуйста, Беа. Не надо… я сделаю все что ты хочешь…

— Малыш Лео. Все что я хочу? — тень увеличивается, становится больше, загораживая звезды. Она присаживается над ним на корточки.

— Сам себя закопаешь? Сам себе вырежешь глаза? О, это было бы мило… ты бы избавил меня от хлопот… — тень сгущается, и он чувствует кончики ее пальцев у себя на щеке.

— Вот только… мне охота сделать это самой, понимаешь? Но ты… ты умоляй. Предлагай. Упрашивай… мне это нравится.

— Я буду умолять тебя всю жизнь. — подхватывает он: — всю жизнь буду умолять тебя, если тебе это интересно. Только не так… пожалуйста. Убей меня как всех, перережь глотку, проломи голову, сделай все как ты делаешь обычно, только не закапывай. Пожалуйста…

— Хм? — вспыхивает огонек и он — морщится от яркого света. Она — разглядывает его, наклоняя голову набок, смотрит внимательно. Он — сглатывает, понимая, что переигрывает.

— Ты опять меня обманываешь, малыш Лео… — ее голос шелестит как змея в опавших листьях: — но где? Как ты меня обманываешь? Что ты пытаешься утаить?

— Дура… — раздается глухой голос и единственный оставшийся глаз Квестора — загорается яростным огнем: — идиотка. А еще Истинное Дитя… неужели ты не видишь очевидного? Он же отвлекает тебя!

— Вот как? — она поворачивает голову: — говори, одноглазый Квестор.

— Он уже мертв внутри. Он — смирился. Все что у него осталось — это его гордость и люди, которые были ему близки. Магистр Элеонора Шварц — вот ключ к его страху.

— … это неправда. — говорит он, чувствуя, как в душу прокрадывается леденящий холод.

— Посмотри ему в глаза сейчас Истинное Дитя. Узри его страх — настоящий страх.

— Хм? — блестящие глаза Беатриче обратились к нему, факел был поднесен ближе, он зажмурился. Она силой открыла ему глаза, надавив на веки и некоторое время смотрела в них. Потом — убрала факел в сторону и выпрямилась.

— В деле пытки тебе еше многому нужно учиться… — прохрипел Квестор с земли: — ты думаешь, что ты чудовище? Ха! Вырезать мне глаз… я готов пожертвовать всем! А он — он и не боится тебя вовсе! Он разыгрывает страх, обманывает тебя! И что? Ты не смогла напугать даже двоих людей, Гримани! Хочешь — я научу тебя?

Короткая пауза. Сомнение в тишине. Потом — глухой удар лопаты, но не о землю.

— Нам надо