Башни Латераны 5 - Виталий Хонихоев

она снова сыграла в свои жестокие «кошки-мышки»? Верди может говорить, что он тупой… он и в самом деле тупой идиот, который умудрился настроить против себя это существо… но уж с третьего раза он свой урок выучил. Урок первый. Бежать от нее — бесполезно, умрешь уставшим.

Они шли до рассвета. Вернее — Беатриче шла, лошадь тащила телегу, а они сидели в ней и молчали. Квестор — потому что берёг силы, Лео — потому что говорить было не о чем. Дважды из темноты прилетали звуки — шорох, треск, что-то похожее на высокий тонкий свист, от которого закладывало уши, — и Беатриче исчезала. Светильник покачивался один на облучке пустой повозки, лошадь останавливалась и мелко дрожала, а через минуту Беатриче появлялась снова. Молча садилась на облучок, брала вожжи. На ней прибавлялось тёмных пятен, но двигалась она так же легко, как и прежде. Квестор невнятно бормотал о том, что она — прекрасна и что люди не заслуживают такой красоты и силы, а Леонард Штилл — идиот, раз посмел ее обидеть, идиот с ножом.

На рассвете они увидели деревню. Руины. Лео приподнялся в телеге и первое что заметил — тишину. Деревня в это время должна жить, просыпаться: петухи, скрип колодца, дым из труб, голоса. Ничего.

Ворота крайнего дома были вмяты внутрь — не выбиты, а именно вмяты, как будто что-то большое и тяжёлое навалилось на них всем телом. Стена рядом с воротами треснула, глина обсыпалась, обнажив плетёнку. Через пролом видна была комната — опрокинутый стол, черепки, разорванный тюфяк, из которого торчала солома. На пороге — тело. Мужчина, немолодой, в исподнем. В руке у мертвеца был зажат топор. На лезвии — та же тёмная жидкость, что не блестела, а поглощала свет. Он успел ударить, подумал Лео.

Его чутье выдало всех мертвецов в округе, я могу поднять их, подумал он и бросил быстрый взгляд в спину Беатриче. Поднять и… напасть?

Он отказался от этой идеи. Может он идиот, но когда-нибудь надо начинать учиться на собственных ошибках, пусть даже так поздно. Урок второй. Нападать на нее со спины — дурная идея. Самая идиотская из тех, что когда-либо приходили ему в голову.

Беатриче шла по деревенской улице и Лео шёл за ней. Не потому что хотел — потому что больше некуда. Позади ковылял Верди, придерживаясь рукой за стены домов, его единственный глаз метался от тела к телу, от пролома к пролому, он улыбался…

Лео же — смотрел в спину Беатриче. Эта спина… от нее зависит будет он жить или умрет в следующую минуту. Он — настраивался на ее волну, хотел понять ее, понять, что ей движет… тогда может быть у него будет маленький шанс… у него и у магистра Шварц. У Элеоноры.

Беатриче остановилась.

Лео чуть не налетел на неё — она встала посреди шага, без предупреждения, как будто наткнулась на невидимую стену. Он осторожно сделал шаг в сторону и выглянул из-за ее спины.

На крыльце маленького дома с яблоней у калитки лежала женщина. Молодая, крепкая, в наспех наброшенной юбке и шали. Она лежала на боку, свернувшись вокруг ребёнка — мальчика лет четырёх, закутанного в одеяло. В правой руке женщины был зажат нож — хороший, охотничий, для разделки дичи, с костяной рукоятью. Лезвие чистое, отметил он, значит не успела.

Мальчик выглядел так, словно спит. Лицо спокойное, глаза закрыты. Только цвет кожи — серовато-восковой, неживой — говорил о том, что он уже никогда не проснётся. Он удивился сохранности тел, говорили, что демоны — людоеды, но тут… никто не тронул плоти. Убили и двинулись дальше. Может быть, это были те же самые демоны что встретились им ночью на дороге? Если так, то мертвые были отомщены.

Он в первый раз задумался об окружающем. До сих пор он все еще переживал за свою часть картины, за магистра Элеонору, за себя, за Рудольфа с Густавом, за Третий Полк и рыжую магессу Кристину, за его «кузену» Хельгу де Маркетти… за ребят что остались в монастыре.

Но сейчас, глядя на опустевшую деревню он впервые задумался о том, что есть что-то больше, чем он сам и его жизнь.

— Прорыв. Его же закроют? — сказал он, наполовину утверждая. Конечно же его закроют, подумал он, ни один Прорыв не остался открытым, Церковь бросит все силы на его закрытие, Церковь и остальные… это же Священная Война, на это время прекращаются все распри, и даже Гартман с Арнульфом бросят свои разногласия и направят войска сюда… у демонов нет никаких шансов.

— Закроют. — усмехается Квестор рядом: — слепцы! Я говорил, что Прорыв будет! Я говорил, где и когда! И что⁈ Мне дали всего сотню гельвецийцев! Всего одну сотню! Ханжи и лицемеры из Альберио! Знаешь ли ты что такое Прорыв, ты, мартышка с ножиком⁈

— Прорыв демонов… — тихо говорит Лео, глядя на застывшую над телом крестьянки Беатриче: — это когда демоны из портала лезут… ткань реальности рвется и оттуда из Преисподней они лезут. Но Церковь всегда закрывала их, в Первую Демоническую потом Стеклянная Пустошь осталась…

— Твоя наставница, эта Элеонора — она по-настоящему умная женщина, пусть и сломленная. Но ты! Идиот. Кусок дурака. Дебил. Как она могла привязаться к такому… как ты? — Квестор скалит зубы, его губы трясутся: — ты не понимаешь величия того, что происходит прямо на твоих глазах!

— Не понимаю. — признается он, глядя как Беатриче склоняется над телом крестьянки с ребенком. Чтобы что? Чтобы вырезать ей и ребенку глаза? Раньше он бы дернулся, попытался ей объяснить, удержать, но теперь он научен горьким опытом… он тут никто. Она может делать все что хочет, а он — просто держит свои чувства и свои возражения при себе.

Так и есть, думает он, ее пальцы пробегают по кожаной перевязи с метательными ножами, той самой что он когда-то ей подарил… идиот. И… она уже порезана где-то. Порезана и починена, аккуратными стежками. Беатриче умеет шить? Это что-то новенькое.

Он ждет. Ждет, когда тонкие белые пальцы, что пробежали по кожаной перевязи через плечо — привычным и легким движением достанут метательный нож с острым, листовидным лезвием. Когда она прокрутит серебряную рыбку клинка между пальцев, перехватит обратным хватом, чтобы было удобнее и наклонится над телами… и что она с глазами делает?

Но она оставляет перевязь в покое. Рука опускается вниз. Она приседает и осторожно —