Шайтан Иван 11 - Эдуард Тен

Братья синхронно поклонились и вышли, оставив меня в тишине кабинета.

Я велел слуге позвать Катерину. Она вошла быстро, уже в шляпке и с ридикюлем — собранная, готовая к выезду.

— Что случилось, Пётр? — с лёгким беспокойством спросила она, остановившись посреди кабинета. — Я обещала быть у Марии Александровны к обеду.

— Дело как раз касается твоих благотворительных затей, — я поднялся ей навстречу. — Женское училище, медицинский… Хочу передать в твой фонд пятьдесят тысяч.

Катя замерла на мгновение, потом медленно опустилась в кресло, не сводя с меня глаз.

— Петя… — в голосе её смешались удивление и настороженность. — Откуда такая щедрость?

Я усмехнулся, обходя стол и присаживаясь на его край напротив неё:

— Просто захотелось помочь твоему доброму делу. Ты против?

Она покачала головой, но взгляд оставался пытливым:

— Нет, конечно. Это очень благородно с твоей стороны. — Катя помолчала, разглядывая меня так, словно пыталась прочесть мои мысли. — Но я всё же хочу понять: откуда у тебя такие деньги?

— Воля случая, хочу с толком распорядиться деньгами.

Катерина встала.

— Благодарю тебя Петя, но мне пора. — Катя поцеловала меня и быстро выскочила из кабинета.

Собрался и я. Триста тысяч положил на счёт в банк братьев Бломбергов. В банке не подали виду при виде такой массы наличных. Быстро всё пересчитали и выдали выписку о наличии на моём счету одного миллиона четыреста двадцати восьми тысяч рублей и тридцати двух копеек.

— Так я уже миллионщик! — рот растянулся в довольной улыбке. — Что за день такой чудный?

Но эйфория быстро сменилась холодной расчётливостью. Следовало упредить последствия. Бенкендорф должен узнать обо всём первым — из моих уст, а не из чьих-то ещё.

В приёмной шефа жандармов адъютант встретил меня понимающим взглядом — такие взгляды обычно означают, что о твоих похождениях уже судачат в коридорах.

— Здравия желаю, Александр Христофорович.

Бенкендорф поднял на меня глаза. В них читалось: «Знаю, голубчик, всё знаю, но послушаю, что скажешь».

— Здравствуйте, Пётр Алексеевич. Решили опередить мой вызов? — Он указал на кресло. — Что ж, жду объяснений.

Я рассказывал подробно, смакуя детали, но без лишних эмоций. О провокации Вяземского, о ставках, о выигрыше. Лицо шефа менялось на глазах: сперва в нём сквозило любопытство, затем — сосредоточенность, под конец — задумчивая тяжесть.

— Александр Христофорович, — закончил я, — они не оставили мне выбора. Провокация грубая, но, согласитесь, действенная. Пришлось играть по их правилам.

Секунды тянулись резиной. Я слышал, как в приёмной покашливает адъютант, как потрескивают свечи в тяжёлых канделябрах, как стучит маятник напольных часов — размеренно, неумолимо.

Шеф жандармов сидел неподвижно, сцепив пальцы в замок. Взгляд его — тяжёлый, пронизывающий — не отпускал меня, буравил, словно пытаясь добраться до самых потаённых мыслей. Лицо оставалось бесстрастным, но я чувствовал, как в тишине созревает буря.

Наконец он разомкнул губы. Голос звучал глухо, с металлическими нотками:

— Но как вы решились? — Он медленно покачал головой. — Ставки… Пётр Алексеевич, ставки были чудовищны. Без малого полмиллиона! — Он подался вперёд, и я увидел в его глазах нечто среднее между гневом и невольным восхищением. — О вас уже весь Петербург языки чешет. Вы могли отказаться. Ну, пострадало бы имя — подумаешь, пересуды, сплетни… Месяц-другой, и забыли бы. — Бенкендорф резко откинулся назад. — Нет. Вы влезли в эту игру с головой. Поставили всё на кон.

Он помолчал, словно подбирая слова, и выдавил с какой-то странной интонацией:

— Вы не авантюрист, Пётр Алексеевич… Вы — чёрт знает что. Вашим действиям и названия-то нет. — Он хмыкнул, но в этом звуке не было веселья. — Впрочем, одно скажу: язык у Вяземского теперь надолго прикушен. И это, пожалуй, единственный плюс во всей этой безумной истории.

— Вяземский и граф Гурьев — лишь исполнители. Вдохновитель наверняка Нессельроде и те, кто рядом с ним стоит. Мне даже немного жаль князя Вяземского. Этот хитрожопый еврей никогда бы не стал рисковать своими деньгами, а два ваньки-дурачка подставились под каток.

Забывшись, я не заметил, что рассуждаю вслух.

— Кто этот хитро… ый еврей и кто эти два дурачка? — не понял Бенкендорф.

Я вздрогнул, поняв, что проговорился.

— Это простонародная фигура речи, Александр Христофорович. Моё детство и отрочество прошло среди уличных мальчишек и в сиротском институте. От того мои манеры и изящная словесность иногда хромают.

Бенкендорф посмотрел на меня, но промолчал.

— Разрешить быть свободным. Да, Александр Христофорович я передал пятьдесят тысяч в фонд Марии Александровны. Благотворительность с моей стороны.

Бенкендорф кивнул и вернулся к бумагам.

Глава 28

Полмиллиона рублей проигрыша — такое не забывается и не прощается. Слух о моей игре взорвал Петербург. В аристократических гостиных, в офицерских собраниях, за карточными столами Английского клуба — всюду только и говорили что о ночной баталии с Вяземским и Гурьевым.

Говорили, спорили, перетирали косточки. И чем дальше, тем отчётливее в этом гуле проступала одна мерзкая нота: шулер. Дескать, честным путём такие деньги не выигрывают. Слух этот раздували умело и целенаправленно, словно кто-то дирижировал сплетнями из-за кулис.

Я не сомневался: Вяземский пытался реабилитироваться. Огромный проигрыш жег ему карман и самолюбие куда сильнее, чем он готов был признать. Оправдать своё фиаско можно было лишь одним способом — объявить противника нечестным игроком. И он старался, князь, старался изо всех сил, раскидывая сети клеветы по всему светскому Петербургу.

Вяземский, чувствовалось, действовал не в одиночку. У него нашлись влиятельные помощники — те, кому моя быстрая карьера стояла поперёк горла. И вместе они раздували пламя клеветы с удивительной слаженностью.

Сплетня — оружие медленное, но верное. Сперва я не придавал значения шёпоту за спиной. Я вообще никогда не принадлежал к числу завсегдатаев великосветских гостиных, где только и делают, что перемывают косточки ближним. Пусть себе судачат, думал я. Однако вскоре стало ясно: это не просто пустая болтовня. Это хорошо продуманная атака.

Разговоры перешли в иную плоскость. Теперь уже не моё самолюбие было под ударом, а моё положение. Всё настойчивее звучала мысль: человек с запятнанной репутацией, карточный шулер (пусть и мнимый), не смеет находиться подле государя. И вот это было уже по-настоящему опасно.

Зимний дворец. Кабинет императора.

Бенкендорф стоял перед государем, держа в руках еженедельный доклад. В глубоком