Кьяроскуро - Горан Скробонья

– Ах, так…

– Да, именно. А теперь приведите тут все в порядок, иначе все получат пинок под зад.

Сержант-тюремщик повернулся к следовавшему за ним по пятам капралу стражи и собрался отдать приказ удвоить охрану, чтобы ничего подобного не повторилось, когда один из заключенных выкрикнул:

– Чем крупнее преступник, тем лучше с ним обращаются!

Тот, кому было адресовано замечание, сделал вид, что ничего не услышал.

– Боюсь, яркой речью ты не отвлечешь толпу от ее цели. – Несмотря на то, что Таса Миленкович стоял рядом с Глишичем, ему пришлось кричать, чтобы друг услышал.

Глишич посмотрел на людей, нахмурился и прищурился. Он насчитал около трехсот душ, и все они думали об одном: судить Саву Савановича на месте, прямо сейчас. Еще недавно идея самосуда над Зарожским Кровопийцей вызвала бы у Глишича только улыбку, но теперь он думал иначе и поймал себя на мысли, что толпа сейчас ничуть не лучше преступника, крови которого требовала. Весьма вероятно, что большинство из них – кровожадные зеваки, не пропустившие ни одной казни в Карабурме.

– Кажется, нас ждут проблемы. – Глишич закинул «паркер» себе на плечо.

Он блефовал, и не только он: Таса скрестил руки на груди так, чтобы хорошо просматривался револьвер в правой руке. Правда, если придется защищать задержанного ценой своей жизни, в распоряжении у них было всего шесть пуль.

Подъехал сержант кавалерии.

– Что прикажете, господин?

Таса заглянул в его светло-голубые глаза и в глубине увидел ужас, но не за себя, а за жизни невинных людей, которые могли погибнуть из-за желания взять правосудие в свои руки.

– Если понадобится, пусть ваши люди стреляют в воздух и ни в коем случае не целятся в толпу. Нам не нужны новые жертвы, их и так было слишком много.

– Понял. – Сержант развернулся и поехал к подчиненным.

Пока конвоиры получали инструкции, как действовать в случае, если собравшиеся и недовольные протестующие прорвут блокаду, Таса поймал взгляд Глишича.

– Из тебя никогда не получится хороший полицейский, дорогой Таса, – сказал писатель. – В твоей работе не ставят сердце выше разума.

– А ты поступил бы иначе? Боюсь, на моем месте ты бы отдал приказ расстрелять этих несчастных.

– Ну, видишь ли, именно поэтому я и выбрал писательство. В какие бы муки не пришлось ввергать персонажей, они остаются лишь строчками на бумаге.

Таса собрался ответить, но позади толпы появилась рота жандармов и без всякого предупреждения напала на людей. Взметнулись дубинки – раздались крики и стоны. Это послужило сигналом тем, кто отделял бунтарей от приехавшей процессии, и они тоже начали избивать толпу, так что люди оказались зажатыми между двумя группами обезумевших жандармов, которые наносили удары, не разбирая, до кого могут дотянуться дубинки. Сильнее пострадали те, кто был ближе к линиям соприкосновения, они в панике отступали и сбивали с ног остальных. Возникла давка. Чтобы избежать побоев, люди разбегались направо и налево, толпа быстро разделилась на группы, члены которых старались не попасть под дубинки. Несколько тел остались лежать на мостовой, одни жандармы продолжали беспощадно избивать их, а другие преследовали тех, кто оказался слишком медленным.

– Милован, – закричал Таса, – садись в карету и езжай домой. А я провожу Саву до полицейского участка.

Глишич не стал спорить и забрался в карету, предварительно сообщив кучеру, куда его отвезти. В это же время Таса встал на заднюю ступеньку тюремной кареты и крепко схватился за поручни, когда она тронулась в путь. За ней последовали шесть всадников. То тут, то там пролетали камни от самых настойчивых бунтарей, но, к счастью, ни один из них не попал в Тасу. Экипаж помчался через квартал Савамала к Большой площади и зданию, в подвале которого для Савановича подготовили камеру. Таса мысленно поблагодарил того, кто оказался достаточно проницательным и отправил подкрепление. Скорее всего, это сделал Живоин Блазнавац, будущий управляющий городом, который еще не вступил в должность официально, но уже взял на себя закулисную руководящую роль.

Глишич наблюдал за происходящим на улице, пока не свернул за угол. Он почувствовал приступ угрызений совести за то, что покинул Тасу в самом конце, но первый секретарь полицейского управления мудро настоял на том, чтобы писатель уехал как можно скорее, позаботившись о его безопасности. В тот момент у Тасы и без того висел на шее тяжкий камень. Вы можете напугать человека пустым ружьем, но порой толпа не отступает перед вооруженной угрозой, даже если это означает, что кого-то застрелят. Два патрона – и после тебя разорвут на куски. Глишич откинулся на спинку сиденья и осознал, что напротив него все еще блаженно спал охранник.

– Благословен ты, – сказал Глишич. – Так и нашествие турок можно проспать. Должно быть, ты прямой потомок Безумного Насты[49].

Бо́льшую часть поездки Глишич указывал кучеру через окно, куда ехать. Когда они наконец оказались по нужному адресу, писатель взял из кареты сумку и чемодан с обрезом, приказал кучеру отправиться в Ратушу[50] и сдать там спящего на сиденье охранника. Глишич проводил взглядом экипаж, а когда тот скрылся из виду, поднялся по лестнице и нажал ручку двери.

Открыв дверь, он услышал крик его хозяйки, Людмилы Поп-Лазич, подпрыгнул от удивления и выронил сумку. К счастью, он крепко держал чемодан с «паркером» и не допустил, чтобы и его постигла та же участь.

– Вот он, наш герой! – воскликнула госпожа Поп-Лазич и пошла навстречу с распростертыми объятиями.

Она обняла Глишича за талию, прижалась щекой к его груди, и у писателя щеки вспыхнули от стыда.

– Госпожа Людмила. – Он почти не смел дышать. – Я ценю вашу доброту, но, пожалуйста, выпустите меня из объятий… Знаете, мы через многое прошли в этой поездке, и возможность помыться не входила в число удовольствий.

Вдова аптекаря Поп-Лазича оторвалась от писателя и взяла его за подбородок.

– Это последнее, о чем вам нужно беспокоиться. Человек, который привлек Кровопийцу к ответственности, не должен думать о таких мелочах. Я приготовила для вас трапезу, достойную вашего подвига, в котором вы так самоотверженно подвергли себя опасности стать жертвой этого богохульника.

Госпожа Людмила взяла одну из листовок из аккуратно сложенной стопки на комоде и сунула в руку Глишичу. Он начал читать и закатил глаза: листовка была ужасна, хоть и отпечатали ее в государственной типографии, где он работал корректором. Автор текста без стеснения дал волю фантазии – по мнению Глишича, ей мог позавидовать даже Жюль Верн, – он представил их с Тасой встречу с Зарожским Кровопийцей как эпическую борьбу между добром и злом. Писатель вздохнул,