Хозяйка Медной Горы. Часть II. Ангелы - Варвара Крайванова

лишь тихое, искреннее счастье. Малиника ощутила, как у нее теплеет в груди, как становится легче дышать и расправляются плечи. Вернон кивнул ей одними глазами. Она улыбнулась в ответ и легла в реаниматор. «Хорошо, что ты есть!»

* * *

Наземная база, 2550-07-25 25:50

Вернон вздрогнул и проснулся. Его разбудил изменившийся звук и разжавшиеся манжеты на руках. Переливание крови закончилось, и робот отпустил его. Ямакава согнул одну ногу, другую. Размял шею, плечи. Медленно развернулся, сев на край многофункционального медицинского ложа.

Была глубокая ночь. Адаптивная автоматика медпункта оставила только желтое пятнышко ночника у двери. Когда Ямакава зашевелился, такое же пятнышко зажглось и над ним. Он медленно, очень осторожно встал. Подошел ко второму реаниматору. Коснулся панели управления, выводя из спящего режима расположенный над ней экран. Индикаторы подтверждения гипотезы сияли зеленым и стопроцентными вероятностями. Антитела работали. Больше того, они стимулировали иммунитет Малиники, и у нее началась выработка собственных антител на новый вариант вируса.

Какая-то часть внутри Вернона ощутила знакомое облегчение, приходившее каждый раз после победы над хаосом. Так было при деактивациях аномалий Ковчега, а ещё когда на Аделаире компьютер наконец начал сворачивать пространство вокруг себя в пузырь Алькубьерре для возвращения в Метрополию. Не ликование, а именно облегчение, чувство сродни глотку чистой воды при мучительной жажде, или долгожданному вдоху после долгой вынужденной задержки дыхания. Ощущение, что смерть отложена ещё на несколько дней, месяцев или даже лет.

«Но работающих антител недостаточно». Сухая статистика заражения. Сводки о погибших в лесу. Странное ощущение чего-то непоправимо сломанного в инфекционном госпитале, и эта горькая, ядовитая тревога, проступавшая сквозь усталое безразличие Малиники, какое он раньше видел только у совершенно отчаявшихся вейверов. «Слишком поздно».

Вернон закрыл глаза. Прислушался к своему сердцу. Оно билось четко и размеренно, но спокойней от этого не становилось. Ямакава, как никто, знал вкус этого гадкого, но неизбежного компромисса, на который приходилось идти в кризисных ситуациях при нехватке ресурсов: модели человеческого тела и психики немногим проще физики гравитационной аномалии, и точность их намного меньше. «А ещё нет такой волшебной установки, которую можно направить на чью-то голову, и, словно вышедший из строя ДМЗ, выключить в ней воспоминания о пережитом ужасе». Как нельзя починить его, Вернона Ямакавы, иммунитет. Как нельзя вернуть тех семерых, кто уже умер за эту неделю. «Это ― моя ошибка».

Мысль, которую он гнал от себя с того момента, как снова открыл свой планшет два дня назад, словно прорвала плотину в его голове. «Никакие усилия Альберта и Бориса, ни почти восемь лет участия в подготовке экспедиции на Вудвейл, никакая «прививка от самоубийства» не сделали меня пригодным для жизни в мире за пределами программы развед-вейвов. Даже если меня всего разберут на антитела против этого вируса, произошедшего уже не исправить, и не только для тех, кто погиб. Реанимация, какой бы совершенной она ни была, не пройдет бесследно. Десятки людей заплатили своим здоровьем за мою ошибку. Я знал, что вероятность встречи с потомками экипажа Ковчега в Винегрете достаточно высока. Я мог бы составить хотя бы набросок самого контакта! Мы видели, что ящер опасен. Нужно было найти и обезвредить его до сбора проб».

Чувство вины, казалось, заполнило его до краев. Захлебываясь в нем, Вернон судорожно вздохнул. «Лидер колонии? Единственная причина, по которой я оказался на Вудвейле ― это ненайденный Ковчег». Теперь сердце трепыхалось в груди, как пойманная ящерицей бабочка, нелепо и безнадежно. Вернон резко открыл глаза, чтобы перед внутренним взором не встали таблицы потребления ресурсов и составленные Моррисом модели уровня стресса колонии.

Глубокий вздох. Ещё один. И ещё. «Мне надо научиться с этим жить». Ему не впервой собирать себя заново. Справится и сейчас. Есть ребята из его отряда, которым адаптироваться к большому миру ещё сложней, и…

Ямакава поймал себя на том, что в этот раз он сумел пройти по самому краю, и не свалиться в бездну отчаяния.

Медленно, очень осторожно опустил взгляд, опасаясь задеть сформированный ровазином нейронный каскад и упасть уже в другую пропасть. Ничего не произошло. Внутри ― лишь знакомое и такое родное тепло.

Малиника мирно спала. Тонкие щупы сканера метаболизма не гуляли случайным образом по ее телу, а сосредоточились вокруг легких, основных кровеносных сосудов и лимфатических узлов. Вернон улыбнулся: загар на ее руках лежал четкими полосками, словно отмеряя какую-то шкалу: вот граница рукавов легкого скафандра на запястьях, вот подвернутые рукава стандартного комбинезона чуть ниже локтя, вот стандартная футболка чуть выше. Совсем незаметной, почти неразличимой была линия в верхней части плеча. В первые дни на планете она носила многоразовую одежду.

Полупрозрачные щупы сканера собирались в неприятного вида жгуты в наиболее информативных для наблюдения за вирусом зонах. Между ними ― достойный подиумных показов сложный лабиринт медицинской одежды, состоящей из узких и широких лент. Робот печатал его прямо на пациентке так, чтобы, не мешая медицинским процедурам, сохранять человеческое достоинство.

Ямакава улыбнулся. Сосредоточился на греющем его огоньке, разрешая разогнать обступившие его тени, и вдруг понял, что это чувство изменилось. «Оно… оно ведь всё время менялось!» Вначале оно было намного проще: восхищение тем, с каким удовольствием Малиника говорила об основании новой колонии. Для Вернона, едва вернувшегося из развед-экспедиции, где чудом кажется каждый прожитый час, женщина, чьи серо-синие глаза так ясно видели детали далекого, благополучного и счастливого будущего, стала воплощением всего большого мира, всего того, что существует за пределами программы ЭПВ. И если Семенов представлял экспедицию прежде всего как команду специалистов, которую нужно собрать и сплотить, Вязиницына говорила об исследованиях, о целях и задачах. А ещё она, одна из немногих, одинаково открыто общалась со всеми, никак не выделяя вейверов. Ямакава вначале даже не мог поверить, что так может быть.

Через несколько дней изначальное, до потери дара речи, восхищение дополнилось жгучим любопытством. В тот момент ему было интересно всё о ней: от деталей проводимых ею исследований до того, как появляются ямочки на ее щеках при улыбке. Он тогда многому научился: и тому, как эффективнее общаться с людьми, и тому, как проектируются модели питания, что неожиданным образом пригодилось на Нью-Церере.

А потом он начал понимать, что такое любовь. И что ни у него, ни у его товарищей, ни даже у Альберта не получается встроиться в нормальное общество. Борис Самирович тоже это видел. Он начал говорить о новой экспедиции, и тогда