Волны и джунгли - Джин Родман Вулф

это в год, коего мне не увидеть, посочувствуешь моим злосчастьям… да, разумеется, сражаясь с ингуми и их рабами на Зеленом, сражаясь с поселенцами, а под конец сразившись с собственным сыном, бед я хлебнул полной ложкой.

А может быть, ты позавидуешь громаде моего белого дома, с гордостью именуемого гаонцами дворцом, самоцветам, и золоту, и стойкам с оружием, и дюжине с лишком жен?

Возможно, возможно, но знай: о лучших, счастливейших часах моей жизни тебе не известно ничего. Случалось мне видеть дни поистине золотые…

В ушах моих до сих пор звучит пение Взморник – те самые песни, что она пела мне одному по вечерам, на борту нашего шлюпа. Иногда – и очень, очень часто – я вправду слышу ее, ее пение и негромкий плеск волн. Казалось бы, воспоминания, повторяющиеся столь часто, должны утрачивать остроту, но нет, напротив, они с каждым разом острее. Прибыв сюда, я обычно засыпал под ее пение, теперь же ее голос не дает мне уснуть, зовет меня.

Зовет.

Взморник, брошенная мною в точности так же, как и бедняга Малыш…

Взморник…

VII. Остров

– Чудесно, – заговорила Взморник, как только мы отчалили от лодки Стрика. – Вот бы побольше лодок в пути встречать!

Под действием прозрачного напитка щеки ее разрумянились, на губах заиграла мечтательная, слегка сонная чарующая улыбка. Я объяснил (и не забуду этого никогда), что море необъятно, а поселений, откуда могут выходить лодки, вдоль побережья – всего ничего.

– Если бы мы с тобой таким же погожим днем вышли на шлюпе в озеро Лимна, – сказал я, – в поле зрения разве что изредка не насчитывалось бы, по меньшей мере, дюжины парусов. Да, Лимна – озеро очень большое, однако ж всего-навсего озеро. Крупнейшее близ Вирона, но вовсе не самое большое в окрестностях Палюстрии, хотя бы потому, что находится вовсе не в ее окрестностях. Наше море, наверное, превосходит величиной все прочее в этом круговороте. Кроме того, озеро Лимна, как я уже говорил, рядом с Вироном, а Вирон – город очень большой. Половина местных поселений, о которых у нас с тобой идет речь, поблизости от Вирона считались бы деревнями. Если мы встретим еще кого-то, прежде чем увидим землю, я буду крайне удивлен.

Сия невеликая речь вспомнилась мне не далее как сегодня, вскоре после обеда, когда некто назвал меня меньшим богом, имея в виду, что я понимаю суть всего сущего. Подобные замечания, пусть даже и говорящий и слушающие прекрасно понимают, сколь они далеки от истины, легко могут ввести в заблуждение. На самом же деле говорится такое исключительно из учтивости, и, обнаружив, что эти слова принимают за утверждения, основанные на логике, говорящие были бы потрясены сильнее всех прочих.

Чуть выше я едва не написал: «когда я учился в схоле»… что делать, привык выражаться в подобной манере, куда деваться? Заговори я о Крапиве, о строительстве нашего дома и мельницы или начни рассказывать этим добрым, счастливым почтенным людям, как мы, неудавшиеся крестьяне, преуспели в качестве бумагоделателей, они, чего доброго, поднимут бунт.

Поднимут бунт, и, если меня не убьют во второй раз, погибнет множество других людей, а на моей совести и без того уже так много жизней, что этого я, пожалуй, не перенесу.

Вдобавок, даже узнав, кто я на самом деле таков, народ не отпустит меня восвояси. Народ – то есть бедняки. Помимо Хари Мау и еще нескольких человек, действительно нуждаются во мне отнюдь не высокопоставленные особы, постоянно трущиеся во дворце, но мелкие землевладельцы, крестьяне и их семейства, особенно их жены и дети. По крайней мере, таким мне кажется общее мнение…

Но, может статься, это вовсе не так. Мужчины, как им и полагается, не слишком щедры на шумные похвалы, куда менее пылки в изъявлениях чувств, однако (имею все основания полагать) привязаны ко мне ничуть не меньше. Женщины и дети видят во мне верховного советника, лицо начальствующее куда богаче, могущественнее всех их высокопоставленных угнетателей, готовое прийти на помощь во времена невзгод. Мужчины же видят во мне справедливого судью. Или если уж не справедливого, то старающегося судить справедливо. Шелк (то есть Шелк настоящий, подлинный) весьма высоко ценил любовь и, несомненно, был прав. Любовь – это чудо, волшебное зелье, акт теургии, а может, даже непрекращающаяся теофания… какое из этих или любых других слов ни возьми, чересчур громким не окажется ни одно.

Однако для группы людей любовь – потребность вовсе не первостепенная. Группе любовь нужна в последнюю очередь. Стань она первой, пожалуй, организованным группам придет конец. Группе прежде всего требуется справедливость, известковый раствор, скрепляющий воедино деревню, поселение, городок и даже большой город. Или команду судна. Кто согласится связать жизнь хоть с какой-либо из подобных групп, не веря, что с ним будут обходиться по-честному?

Да, эти люди обманывают и обжуливают друг дружку при всякой возможности – по крайней мере, так уж порой все выглядит. Под Длинным Солнцем они подчинялись силе и страху силы. Здесь, на Синем, нет ни силы, ни страха, способных приводить людей в подчинение. Нет, правду сказать, ничего, кроме меня да моей книги. В Круговороте Длинного Солнца они полагали, что раджан покарает смертью малейшее неповиновение, и нисколько в сем не ошибались. Здесь, в новом своем поселении, они должны верить, что каждое мое слово, каждое дело продиктовано исключительно заботой о них и о справедливости… и ошибаться в этом также не должны нисколько.

Что станется с ними после моего ухода? Долгое время я не мог об этом даже помыслить. Теперь же, стоило пораскинуть умом, ответ представляется очевидным. Будут, совсем как в Новом Вироне, красть, жульничать да тиранствовать друг над другом, пока над остальными не возвысится один вождь. Этот до обмана и вымогательства не опустится – просто подгребет под себя все, что захочет, а воспротивившихся прикончит без разговоров. Он-то и станет здесь новым раджаном, и тогда их родной город, перемещенный из Круговорота в сей новый прекрасный круговорот, именуемый нами Синим, окончательно, полностью обретет первозданный вид.

Ну а пока что раджан здесь я, и люди не могут не видеть: все, что я делаю, под силу любому из них. На мой взгляд, личные интересы необходимы любой затее и каждому человеку, хотя майтера Мрамор, вне всяких сомнений, принялась бы страстно сие оспаривать. Поэтому людям нужно втолковать вот что: любой поступок, делающий поселение хуже, чем было, обернется против их собственных интересов.

Не иметь ни единой карточки в поселении, где