Волны и джунгли - Джин Родман Вулф

Впрочем, по-моему, срок этот маловат: думаю, на подобное возвышение потребовалось бы лет пятнадцать, а то и больше. Если догадка, вспомнившаяся мне нынче вечером, верна – другими словами, если патера Кетцаль действительно сумел, пересекши бездну, добраться до Круговорота таким же образом, как прочие ингуми летают с Зеленого на Синий, следовательно, со времени последней конъюнкции минуло, самое меньшее, шестьдесят восемь лет. В то время на близость конъюнкции ничто не указывало, да и сейчас ничто не указывает, и, на мой взгляд, из этого следует, что интервалы между конъюнкциями значительно больше – скажем, лет около ста.

Однако я уже в то время сознавал, что это отнюдь не единственное из возможных объяснений, причем другие также могут оказаться верны. К примеру, поскольку посадочным шлюпкам следовало возвращаться в Круговорот за новыми партиями поселенцев, патера Кетцаль вполне мог проникнуть на одну из таких втайне от Экипажа и даже от самого Паса, не говоря уж о нас, простых жителях Старого Вирона, оставившую Круговорот много раньше.

Третье возможное объяснение, пришедшее мне на ум, состояло в том, что группа ингуми построила собственную посадочную шлюпку. На ней они прилетели в Круговорот, а по прибытии, разделившись, отправились на охоту.

Ну а самая суть дела (как объяснил бы я Взморник) заключалась в том, что об ингуми мы знали пугающе мало. По-видимому, они не делали себе оружия, не строили ни домов, ни лодок, ни еще чего-либо подобного… однако видимость нередко бывает обманчива. Вот, например, птероштурмовики генерала Сабы, наотрез отказываясь летать с подсумками, не несли на себе ничего, кроме пулевого ружья да двух десятков патронов к нему. Точно так же летуны несли на себе только ДБ, скорее не обременявшие их, а, наоборот, помогавшие лететь, и приборы. Вполне возможно (думалось мне той ночью), ингуми еще сильнее не хочется обременять себя снаряжением: ведь им предстоит лететь куда быстрее и дальше, чем птероштурмовикам рани…

И даже много дальше, чем летунам.

* * *

Накануне мне не хватило сил высказать все, что хотелось бы, а написать я собирался о многом. С утра, перечитывая написанное вчера на свежую голову, я вижу: большая его часть не стоила трудов. Мои читатели – если, конечно, особы столь своеобразные существуют в действительности – вполне способны строить догадки самостоятельно, причем их предположения могут оказаться куда лучше моих. К чему я подошел вплотную, о чем должен был сказать непременно, поскольку сие, во-первых, важно, а во-вторых, правда – это о том, что мы, жители Синего, не знали о природе и о способностях ингуми почти ничего. Терпя набеги, мы не могли ударить в ответ и, тогда как они явно знали о нас очень многое, оставались на их счет в полном неведении. Ингуми являлись с Зеленого, умели летать, говорить по-нашему и притворяться такими же, как мы. Еще они отличались недюжинной силой, прекрасно плавали, питались нашей кровью и обычно (но не всегда) дрались без оружия, хотя схватке неизменно предпочитали хитрость и неприметность. Что-либо сверх этого на Синем знали считаные единицы, а многие не могли бы похвастать даже столь скудными знаниями.

Однако я, благодаря разговорам с Кетцалем, и с Шелком, и с нынешним Пролокутором, знавшим Кетцаля куда лучше меня, уже к тому времени знал несколько больше. Знал, что ингуми способны успешно изображать внешние проявления любых человеческих чувств и, может статься, даже испытывать их совсем как мы, а обман их построен на доскональном, всеобъемлющем понимании хода наших мыслей и образа действий. Подозреваю, их притворство могло обмануть даже самих богов: к примеру, Эхидна, видевшая, что на ее теофании присутствует Пролокутор, одного из ингуми в нем, кажется, не признала. (Впрочем, она вполне могла остаться к этому равнодушна либо просто не видела между нами и ими существенной разницы.)

С другой стороны, я нисколько не сомневался, что Мукор, описывая патеру Ремору в бытность его коадъютором как человека, «говорящего с тем, кого нет», имела в виду отнюдь не молитвы: скорее, для ее беспокойного, непоседливого духа патера Кетцаль попросту не существовал.

Вскоре нам со Взморник предстояло познакомиться с ингуми гораздо ближе, однако здесь я пишу лишь о том, что знал, о чем догадывался в тот момент, включая все заблуждения и неточности.

* * *

Мои советники – люди сплошь порядочные, благонамеренные – постоянно намекают, что мне пора бы заняться делом, хотя никогда не выражаются столь прямолинейно. Все, что ни требуется предпринять, им хочется предпринять немедля, сию же минуту. Точно так же обстояло дело и с Жилой. Стоило мне решить, что нам нужно построить новую лодку, ему захотелось заложить киль в тот же самый день, а если б мы ухитрились завершить постройку до вечера, не сомневаюсь, был бы просто счастлив. Но в Жиле подобное нетерпение – следствие юности: со временем Жила перерастет его, да, по-моему, уже в основном перерос.

Ну а в случае Раджья Мантри, Хари Мау и прочих оно, полагаю, порождено воинскими традициями. Как мне стало известно многие годы тому назад, из наблюдений за генералиссимой Мятой, немедленное действие – душа войны. Войны, но не мира.

Прошлым вечером Альбухара (округлая, нежная, точно одноименный плод, и почти столь же смуглокожая) сказала вот что:

– Хочешь сделать дело снова, делай не торопясь.

По-моему, фраза эта не из местных присловий, иначе я услышал бы ее куда раньше. Несомненно, так говаривала матушка Альбухары, однако эту поговорку следует взять на вооружение и судьям, и правительствам всех мастей, и мореходам из тех, каким некогда был я сам, и писателям. Как выяснилось, нелегкие решения становятся на диво простыми, стоит только судье досконально разобраться в деле. Когда же на спину народа нужно возложить новое бремя, взамен нужно снять два прежних, а выбирая их как следует, с великим тщанием поразмыслить. Плывущий быстро обычно не уплывет далеко, а то, что пишется в спешке, редко кем-либо прочитывается… да и вообще стоит прочтения.

Однако мне хотелось бы, чтобы написанное мною прочли, и не только один-единственный человек (хотя я очень рад, что эти строки читаешь ты), но многие, столь многие, что труд мой непременно попадется на глаза тем, для кого предназначен в первую очередь. Сыновья мои, как же я вас люблю! Неужто вы вправду сейчас меня слышите? Крапива, отрада моего сердца, помнишь ли ты нашу с тобой первую ночь, во Дворце Кальда? Другой такой у нас не было и уже не будет, не может быть. Надеюсь – и знай, я в жизни