Волны и джунгли - Джин Родман Вулф

подняв веки, чтобы взглянуть, куда оно могло подеваться, увидел над краем ямы знакомую мохнатую морду Малыша, разглядывающего меня сверху. Вздохнув, я закрыл глаза, а к тому времени как снова открыл их, Малыш исчез.

Думаю, вскоре после этого я и пришел в себя, и, сев, почувствовал разом, насколько промерз, как ломит все тело, а главное, как жутко мне хочется пить. Казалось, мой дух куда-то ушел, оставив тело необитаемым, совсем как на Зеленом, но в данном случае он воротился обратно, а все эти воспоминания (уж какие есть) – воспоминания тела, не духа. Похоже, наступивший день мало-помалу близился к вечеру, а я сидел среди палой листвы на земляном дне ямы около двенадцати кубитов в глубину.

(Мой рост, надо заметить, в то время составлял три кубита с двумя ладонями – намного меньше, чем сейчас. Глядя на стенки ямы, пока дневного света хватало, чтоб оглядеться, я оценил их высоту примерно в три, если не в четыре собственных роста).

Когда-то они были обложены гладкими плитами, но не крылокаменными, не гранитными и не из какого-либо другого знакомого мне камня. Со временем кладка кое-где обвалилась, обнажив землю пополам с мелким щебнем. Прорехи внушали надежду выбраться из ямы, однако, попробовав встать, я почувствовал жуткую слабость, а голова закружилась так, что я едва не упал и поспешил опуститься на землю.

Вполне допустимо, что эта яма задумывалась как ловушка изначально, но я так не считаю. Сдается мне, то были просто остатки какого-то здания, возведенного Прежним народом – возможно, подвал башни или другой похожей постройки. Сама башня (если я не ошибся насчет ее существования) многие сотни лет тому назад рухнула, обломки ее раскатились по всей долине, а оставшаяся от нее яма с тех пор ловит осенние листья да злосчастных горемык вроде меня. Со временем коварные стебли ползучих растений затянули проем ямы, прикрыв его чем-то сродни циновке, разорвавшейся в клочья под моей тяжестью. Несколько длинных плетей свисали вниз до сих пор, и мне показалось, что с их помощью я смогу взобраться наверх – только бы дотянуться до них… однако мне, как уже говорилось, не хватало сил даже устоять на ногах.

Наступившую ночь я, как ни странно, провел без сна, хотя после падения проспал очень долго, по меньшей мере, три дня напролет. Сидел на дне ямы, дрожал, а, сгребая в кучу палые листья, чтоб устроить из них хоть какое-то подобие теплой (ну, на худой конец, не столь холодной) подстилки, отыскал поблизости пулевое ружье и чистые косточки да черепа полудюжины мелких зверьков, предсказывавшие мою судьбу яснее любой ворожбы. Молился, а с промежутками около часа стрелял из ружья в воздух, надеясь, что Взморник, где она ни окажись, услышит стрельбу и поймет: я еще жив. Когда же патронов в запасе осталось всего два, я решил сберечь их до тех пор, пока поблизости не объявится кто-нибудь.

(Наверное, до тех пор, пока не услышу ее голос, но на самом-то деле я слышу ее и сейчас, хотя она так далеко…)

Тогда я – так уж я пообещал себе самому – выстрелю еще раз, всего один раз, а если из этого ничего не выйдет, у меня останется последний патрон.

Наступившее утро ознаменовалось теплом… и новым лицом, возникшим над краем ямы. В то время я принял его за лицо мальчишки либо мужчины весьма небольшого роста.

– Вот ты где, – заговорил его обладатель.

С этим он поднялся на ноги, и тут я, должно быть, увидел, что он совершенно наг. Возможно, вдобавок понял, что он не человек, но если и так, сие не произвело на мой разум особого впечатления.

Еще секунда-другая, и он, к моему безмолвному изумлению, спрыгнул с края ямы вниз, ко мне.

– Вытащить тебя хочу, – объяснил он.

Вне всяких сомнений, сказано это было иронически, однако я иронии не уловил. Я понимал одно: спаситель пришел!

– Так как, вытаскивать?

Согласно логике, мне следовало бы сказать, что теперь он в ловушке вместе со мной, но я, естественно, ничего подобного не сказал.

– Да, будь добр, – ответил я и, полагаю, согласно закивал. – Будь добр, помоги мне, если сумеешь.

– Сумею… ты, главное, позволь. Что скажешь?

Не сомневаюсь, в ответ я снова кивнул.

Шагнув к моему пулевому ружью, он – миниатюрный, бесполый – поднял оружие, передернул затвор и вскинул ружье к плечу, целя в солнце, а может, просто в верхнюю кромку ямы.

– Мне с ним не управиться, – признался он, – но ты, Бивень, управишься без труда.

– Осторожней! – Превратившийся в негромкий хрип, мой голос показался чужим, незнакомым. – Осторожней: оно снято с предохранителя, а ты только что отправил в патронник новый заряд!

– Знаю, – ответил он, обнажив в улыбке складывающиеся клыки длиною почти до самого подбородка. – Из него ты можешь убить меня. Всего-то прицелившись и нажав на спуск. Верно?

– Но я же… не стану…

– И лишишься последнего шанса на спасение.

С этим он снова осклабился и попробовал длинный изящный клык подушечкой большого пальца, будто вдруг усомнившись в его остроте.

– Знаю, – согласился я.

В ответ он разразился звонким, восторженным мальчишечьим смехом.

– И кто я такой, тоже знаешь?

– Я знаю, что ты за существо… ты об этом?

– А кто я, стало быть, нет?

К этому времени я уже не сомневался, что он явился лишить меня жизни, и опустил взгляд к палой листве.

– Я – лучший твой друг, Бивень, единственный твой друг во всем круговороте. Разве у тебя есть другие?

Усевшись передо мной, он уложил мое ружье на колени.

Ответить тут было нечего, и посему я промолчал.

– Ты ненавидишь и меня, и весь наш народ. Что недвусмысленно дал мне понять, когда я заглянул к вам на лодку. Отчего же ты нас так ненавидишь?

Мне тут же вспомнился Жила – мертвенно-бледный, едва дышавший в крохотной кроватке, сделанной нами специально для него, однако я ответил:

– Если ты вытащишь меня отсюда, я вовсе не стану тебя ненавидеть. Наоборот, буду очень тебе благодарен.

– Откуда же взялась та ненависть, когда ты, проснувшись, обнаружил меня у себя на борту?

Молчал я довольно долго, по меньшей мере минуту, но он, казалось, готов был ждать хоть весь день.

– Сам знаешь, – в конце концов буркнул я.

– Даже не подозреваю, – покачав головой, возразил он. – Знаю только, отчего вы, жители Синего, не любите нас, и это достойно сожаления, хотя вполне понятно. Отчего ты, отдельный индивидуум по имени Бивень, всем сердцем ненавидишь меня, мне неизвестно.

Я промолчал.

– Меня. Не всю нашу