Волны и джунгли - Джин Родман Вулф

расу в общем, но меня – да-да, я чувствую. Отчего же Бивень ненавидит меня? Правда, я до сих пор не назвался… не определился пока что с именем, а времени у нас полно… но отчего ты меня ненавидишь?

– Да ни при чем тут ненависть, – возразил я. – На шлюпе я тебя испугался, потому что знал: ты явился пить нашу кровь.

Ингум лишь смерил меня выжидающим взглядом.

– О вас, об ингуми, я знаю достаточно, чтобы перепугаться вдесятеро сильнее. Знаю, как вы сильны и что плаваете куда лучше нас, да еще и летать умеете. И насколько вы умны, знаю тоже.

– Вправду? Насколько же мы умны? Расскажи, послушаю с удовольствием.

– Ты говоришь на моем языке не хуже меня, а если захочешь, притворишься одним из нас так, что я даже не заподозрю подвоха. В Круговороте Длинного Солнца одному из вас удалось стать нашим Пролокутором… – Тут я слегка замялся. – Объяснять, кто такой Пролокутор, нужно?

Ингум отрицательно покачал головой:

– Нет. Продолжай.

– Он притворялся дряхлым, еле передвигавшим ноги стариком, но всех вокруг видел насквозь и раз за разом обводил вокруг пальца наш Аюнтамьенто. И остальных успешно дурачил тоже. Долгие годы никто не сомневался в том, что он человек.

– Понятно. То есть он был хитроумным врагом, едва не погубившим тебя.

Под определенным углом зрения в глазах ингума поблескивал свет сродни отблескам желтого пламени.

– Нет, врагом он мне вовсе не был. Он был мне другом… ну, если не мне, то Шелку уж точно, а я тоже был другом Шелка.

Донельзя изможденному, терзаемому болью, мне даже в голову не пришло, что этот ингум навряд ли когда-либо слышал о Шелке.

– Хочешь сказать, ты возненавидел этого человека, потому что он подружился с твоим другом?

– Нет… я всего-навсего чересчур просто описал положение.

– Жизнь вообще чаще всего проста.

– Патера Кетцаль не был человеком вовсе, но мы об этом не знали. Он был одним из вас… и пил кровь!

– Эх, побеседовать бы мне с ним, – негромко, будто про себя, пробормотал ингум.

– Он мертв.

– О-о, вот как? Вы напали на друга и убили его, обнаружив, что он – один из нас?

Как ни хотелось мне ответить, что убил патеру Кетцаля вовсе не я, о чем сейчас всем сердцем жалею (причем ответил бы чистую правду), сильнее, отчаяннее всего мне в ту минуту хотелось выбраться из ямы.

– Ничего подобного. Мы даже не подозревали, кто он, до самой его гибели. Подстрелили его тривигантки, с которыми мы дрались. Рана оказалась смертельной.

Все это тоже было чистой правдой.

– Значит, теперь ты ненавидишь его за то, что он пил вашу кровь и обманывал вас, и переносишь ненависть к нему на меня? В этом-то и вся причина?

– Ты пил кровь Малыша.

– Твоего гуса? Да, пил. Ну а еще?

И тут я вправду пустился в подробные объяснения:

– У меня есть жена и дети…

– Знаю. На острове, называемом Ящерицей, или островом Ящерицы.

Очевидно, я в изумлении разинул рот.

– Ладно. Ты отвечал на мои вопросы, и я отвечу тебе на этот. Помнишь, когда я приходил к вам на лодку, твоя сирена обмолвилась, что ты разговаривал с командой другой?

– Сирена? – К охватившему меня изумлению прибавилась неспособность ясно мыслить. – Ты о Взморник?

– Ну, можно назвать ее и так.

– Да, она очень красива собой, но… – Тут я невольно сглотнул, хотя во рту так пересохло, что ладони – и те казались влажней языка. – Но она же вовсе не… не обольстительница. Она еще совсем молода…

Ингум улыбнулся (а я и забыл, что они тоже умеют улыбаться).

– Ладно, забудем об этом слове. Твоя юная спутница обмолвилась, что ты разговаривал с людьми с другой лодки.

– Но не… не из этого же ты разузнал о моей семье!

– Именно «из этого» и разузнал. Отыскал ту лодку, оказавшуюся не слишком-то далеко от вашей, и побеседовал с ее командой. Естественно, меня они принимали за одного из вас, тем более что я сообщил им кое-какие ценные сведения, выдуманные на ходу. Взамен мне назвали твое имя и имя твоей жены и рассказали, куда ты держишь путь – что мне, главным образом, и требовалось. Поселений, житель которых может носить имя Бивень, существует не так уж много, и я отправился в ближайшее. В Новый Вирон. Летать мы, сам знаешь, умеем гораздо быстрее, чем плавают ваши лодчонки. Там я тоже навел кое-какие справки и разузнал остальное, причем без малейших хлопот.

Если мое лицо к тому времени не помрачнело как туча, оно бессовестно лгало: сказать правду, я был готов выхватить у ингума пулевое ружье и пристрелить его.

– Что ты сделал с моей семьей?

– Ничего. Пролетел над вашим островом, взглянул на твой дом и бумажную мельницу. Порой я любопытен, как и всякий другой. Еще видел женщину, стоявшую на берегу, глядя в море, изрядно старше, невзрачнее той, новой жены, с лодки, однако не сделал с ней ничего дурного. По-моему, она меня даже не заметила. Доволен?

Я кивнул.

– Прекрасно. Будь добр, возьми назад, – продолжил он, протянув мне пулевое ружье. – Я им воспользоваться все равно не могу, а ты можешь. Пусть лучше будет у тебя.

Я, молча приняв оружие, щелкнул предохранителем.

– Так ты не собираешься стрелять в меня? – усмехнулся ингум и шутовски поднял руки кверху.

– Нет. Нет, не собираюсь.

– Чувствую, ты вспоминаешь о чем-то. Не хочешь ли рассказать, о чем?

– Ни о чем особенном.

В висках жутко ныло, и надежда, на минуту-другую вернувшая меня к жизни, угасла. Может, сунуть в рот дуло, да и дело с концом? Возможно, так оно будет лучше всего…

– Расскажи. Пожалуйста.

Возможно, меня чересчур поразило слово «пожалуйста» в устах одного из этих чудовищ, а может, причина состояла в чем-то другом, но я уступил.

– Вспомнилось мне, что одна женщина – звали ее Синелью – однажды рассказывала Крапиве об одном человеке. Об изголодавшемся заключенном по имени Гелада, безнадежно застрявшем в подземельях. Круговорот Длинного Солнца, где я жил раньше, весь сплошь пронизан ужасными подземными коридорами…

– И Гелада безнадежно застрял в них, – поторопил меня ингум.

– Да, и очень хотел выбраться наверх. Кому бы на его месте этого не хотелось? При нем имелся лук, но Чистик, спутник Синели, сказал, что стрелять в них Гелада не станет, так как они – его единственный шанс. Без них ему из подземелий не выбраться.

– Совсем недавно все то же самое говорил тебе я. Говорил, и тебе следовало бы прислушаться. Вызволив тебя отсюда, я окажусь в ужасной