Волны и джунгли - Джин Родман Вулф

Лицо его, несмотря на довольно высокий лоб, очень напоминало морду какого-нибудь пресмыкающегося, но голос, казалось, принадлежал юноше… моему сыну.

– Нет, – возразил я, хотя уныние лишило меня всякой охоты спорить. – Если ты поможешь мне выбраться на волю, я ни за что не причиню тебе зла. Никогда, ни по какой причине.

Ингум поднялся на ноги.

– Сейчас я уйду, оставлю тебя, однако подумай вот о чем. Мы могли бы истребить вас всех, до последнего. Мы, как ты верно заметил, сильнее и умеем летать. Наша раса куда старше вашей, нам известно такое, о чем вам даже не приснится во сне. Отчего мы до сих пор не сделали этого, раз уж вы ненавидите и убиваете нас, когда только сумеете?

– Наверное, вам нужна наша кровь.

– Именно. Вы для нас – дойный скот.

Я ждал, что он взлетит, но он вскарабкался наверх по гладкой каменной стенке ямы, точно белка на дерево, причем так легко, что мне на минуту показалось, будто я смогу повторить сей трюк. Большой палец сам собой лег на предохранитель, однако без него я не сумел бы выбраться на свободу. Не мог я освободиться и от воспоминаний о временах, когда Жила еще не родился, а о Копыте со Шкурой мы даже не помышляли, а именно – как мы с Крапивой однажды тащили из трясины чужую корову в напрасной надежде, что в случае успеха хозяин отдаст ее нам…

Едва ингум скрылся из виду, я, опершись на пулевое ружье, словно на костыль, встал с земли и (вот дурень-то!) полез за ним следом, но только совершенно выбился из сил, а взобраться хотя бы до половины собственного роста так ни разу и не сумел.

* * *

Минувшей ночью я прекратил писать, поскольку не смог заставить себя взяться за описание остатка того дня, и пришедшей ему на смену ночи, и дня следующего – того самого, проведенного за слизыванием со стенок ямы росы, вначале лежа на животе, затем стоя на коленях, затем встав во весь рост, и, наконец, когда в яму заглянуло Короткое Солнце, а роса почти высохла, вытирая пальцами камень над головой да суя их в рот, как только они чуть увлажнятся. Все вместе составило, самое большее, пару пригоршней воды. Никак не более, это точно, а скорее, гораздо меньше.

Прежде я молился. Затем, когда посланный богами спаситель оказался Крайтом, проклял от всего сердца всех богов до единого. В тот день я уже не молился, не сыпал проклятьями… нет, ничего подобного.

О чем же мне так не хотелось писать прошлой ночью? А вот о чем… уж сегодня-то вечером я постараюсь собраться с духом и продолжить повествование. Как-то, пока я лежал на дне ямы, мне показалось, будто надо мной возвышается человек с длинным носом (то есть либо человек высокого роста, либо паук невиданной величины). Откуда-то зная, что при первом моем движении он исчезнет, я не шелохнулся и даже не поднял век. Тогда он коснулся каким-то предметом, который держал в руке, моего лба, и яма исчезла, как не бывало.

Яма исчезла, а я оказался в кухне Крапивы. Варившая похлебку Крапива на моих глазах добавила в котелок целую тарелку мелко нарубленного мяса, расшуровала огонь, обернулась, увидела меня. Мы обнялись, поцеловались, я объяснил ей, что в действительности меня здесь, в кухне, нет, что сейчас я лежу на дне ямы среди развалин какой-то башни, выстроенной Прежними на далеком-далеком острове, и умираю от жажды.

– Ох, ты! – воскликнула Крапива. – Сейчас принесу воды.

Сбегав к мельничному ручью, она принесла целый ковшик чистой холодной воды, но я не смог отпить из него ни глотка.

– Идем со мной, – сказал я. – Я покажу тебе, где я, а когда ты дашь мне эту воду там, смогу напиться.

С этими словами я взял ее за руку (да-да, дорогая моя Крапива, стиснул в ладони твою жесткую, натруженную ладошку) и повел было к яме, на дне которой лежал, однако она уставилась на меня, будто на какую-то жуть из могилы, и завизжала. Этого визга мне не забыть до конца дней, а после…

После я вновь оказался на дне ямы. В небе пылало золотом Короткое Солнце.

Ингум вернулся спустя час или два после того, как Короткое Солнце, миновав яму, скрылось из виду. Ухватившись пальцами ног за край ямы, он взглянул вниз, на меня, и я обнаружил, что на нем одна из моих рубашек и мои старые брюки. Слишком свободные в поясе брюки он засучил до колен, а рубашка вовсе висела на нем мешком, будто отцовский плащ на играющем во взрослого малыше.

– Бивень! – окликнул он меня. – Бивень!

Я, кое-как ухитрившись сесть, кивнул головой.

– Смотри, Бивень, что я тебе принес! Целую бутылку воды! – продолжал он, подняв бутылку над головой. – Прихватил с собою порожнюю и наполнил доверху из ручья, нашедшегося неподалеку отсюда. Ну, не умно ли с моей стороны?

Я хотел было заговорить, взмолиться: дай, дай мне, скорее, – однако не смог произнести ни слова и снова кивнул.

– Ты ведь пообещаешь за нее все что угодно, не так ли? – С этими словами он спрыгнул в яму. – Готов обменять эту бутылку на твое пулевое ружье. Что скажешь? Меняемся?

Должно быть, я согласно кивнул, так как бутылка оказалась в моих руках, однако ингум не отпускал ее тоже. Поднеся ее к губам, я пил, пил, пил… в жизни бы не поверил, что смогу осушить бутылку такой величины, даже не отнимая ее ото рта, но эту осушил одним духом.

– Ну что ж, теперь тебе легче, – не спрашивая, утверждая, заметил ингум.

– Да, – подтвердил я, обнаружив, что снова могу говорить, только голос кажется совсем не моим. – Да, так и есть. Спасибо.

– Знаю, знаю. Самому точно в таком же положении бывать случалось. А ведь я, Бивень, принес тебе не только бутылку воды, но и моток веревки. Не то чтоб толстой, но, думаю, выдержит. Нести что-либо в полете, видишь ли, очень, очень нелегко. Во-первых, ноша вниз тянет, а во-вторых, держать ее, кроме ступней, нечем.

В доказательство он задрал ногу, да так, что далеко не всякий из людей сумел бы повторить сей трюк, и я обнаружил, что пальцы на ней не уступают длиной пальцам моих рук и вдобавок заканчиваются когтями.

– Спасибо, – повторил я. – Благодарю тебя от всего сердца.

– Вскоре я… или, вернее, я и