Хозяин Волшебной Лавки - Юрий Розин

— Вот, — она повернула ко мне первый холст. — Портовая набережная на закате. Видишь мачты?

Мачт я не видел. Были оранжевые и сиреневые пятна, линия горизонта, размытая до неузнаваемости, и нечто вертикальное в правом углу, которое при должном воображении можно было принять за мачту. Или за фонарный столб.

— Вижу, — сказал я. — Свет хороший.

В живописи я разбирался примерно так же, как в балете: мог отличить хорошее от плохого, но объяснить почему не сумел бы. Зато мог оценить качество подрамника, натяжку холста и добротность красок.

— А вот это я писала три ночи подряд, — Ева подтащила к свету большой холст, держа его обеими руками. — Старый порт со стороны Литейного. Видишь, как свет ложится на воду?

Свет на воду ложился убедительно. Я сказал это, и Ева расцвела.

— Правда? А вот Федоров сказал, что вода у меня мёртвая. Представляешь? Мёртвая! Я чуть не запустила в него этюдником.

— Федоров не прав, — сказал я, не имея ни малейшего представления о том, кто такой Федоров.

Следующие два часа прошли в этом же режиме. Ева показывала, объясняла, размахивала руками, проливала чай на пол и не замечала. Рассказывала истории про каждую третью картину, перескакивала с темы на тему, забывала, о чём говорила, и начинала сначала.

В какой-то момент вскочила, чтобы повернуть очередной холст к свету, и при этом задела мольберт, который слегка качнулся, но не упал. Я заметил, что мольберт привинчен к полу. Видимо, опыт.

Я слушал, кивал, задавал вопросы, когда пауза затягивалась, и в целом вёл себя так, как ведут себя все гости художников: с терпеливым интересом. С настоящим Петром Ева была знакома шапочно, из общей компании, и это очень облегчало задачу: не нужно было помнить общие разговоры, общих друзей или общие вечеринки. Достаточно было слушать. А Ева в основном говорила сама, и делала это с удовольствием.

Между делом она рассказала, что продала две акварели на прошлой неделе, получила заказ на портрет от какого-то купца и собирается начать серию видов Грозова с воды.

— С лодки буду рисовать. Надо найти лодочника, который не будет грести, когда я скажу «замри». Знаешь такого?

— Не знаю. Но могу поспрашивать, — ответил я.

— Ой, правда? Было бы чудесно!

К концу второго часа мы перешли с чая на горячее вино, которое Ева готовила на кухне в кастрюльке, щедро добавляя корицу и гвоздику. Вино было сладкое, пряное и крепкое.

— Кстати, — сказала она, когда я уже надевал туфли в прихожей. — Знаешь, приходи ещё. Серьёзно. Ты стал куда приятнее в общении. Раньше ты всё время молчал и смотрел исподлобья, и с тобой было тяжело. А теперь нормальный разговор получается. Что с тобой случилось?

— Повзрослел, видимо, — ответил я.

— В двадцать два? — она хмыкнула. — Ладно, пусть повзрослел. Приходи ещё.

— Приду.

* * *

В Лавку я вернулся уже в одиннадцатом часу ночи. Ася сидела за прилавком с книгой.

— Как прошло? — спросила Ася, не отрывая глаз от страницы.

— Достаточно продуктивно.

Я поднялся наверх, в кабинет. Сел за стол, зажёг настольную лампу, достал перстень из кармана и положил перед собой.

При свете изумруд выглядел ещё лучше. Глубокий, насыщенный зелёный, без мутных включений, без трещин. Пять граней, каждая отполирована до блеска. Серебро кольца чуть потемнело от времени, но не более того.

Я достал из кармана часы и положил рядом. Рубин поблескивал на крышке. Тот же стиль огранки, я был почти уверен.

[Ты тоже это видишь, милый?]

— Вижу, — кивнул я. — Один мастер, или одна традиция.

[Перстень излучает ману того же типа, что и рубин в часах. Определить природу я не могу, но сходство очевидно. Часы привели тебя к камину через ритуал поиска, а за камином лежал перстень. Связь есть.]

Я поднял перстень в правой руке, часы в левой, и медленно поднёс их друг к другу.

На расстоянии ладони оба камня начали светиться. Рубин загорелся тёмно-красным, изумруд ответил густым зелёным. Мана усилилась: покалывание в пальцах стало отчётливее, гул в ушах набрал тон, на языке появился привкус, одновременно медный и чуть горький.

Я подождал, но ничего больше не произошло.

Сдвинул ближе. Камни почти касались друг друга. Свечение стало ярче, но и только. Никакого видения, никакой вспышки. Два артефакта видели друг друга, признавали родство, но делать что-либо дальше отказывались.

Я развёл руки. Свечение угасло. Камни стали самыми обычными.

[Я не понимаю, милый. Они явно связаны, причем очень глубоко. Но что они делают и как заставить их работать, даже не знаю.]

Я убрал часы обратно в карман, перстень положил в верхний ящик стола, к записным книжкам Воронова. Вот почти уверен, что перстень, как и часы, был «артефактом наследия», но это ничего не давало.

Я встал и сходил вниз за расходниками и мелом.

Логика была простая. Если ритуал поиска сработал с часами и показал камин, за которым лежал перстень, то ритуал с перстнем мог показать третий артефакт. Или хотя бы дать подсказку. Или еще что.

Я достал монокль из нагрудного кармана и вставил в глаз.

[Готова, милый. Проецирую контур.]

Через монокль на полу кабинета проступили тонкие светящиеся линии: идеальная окружность, вписанные символы, разметка для мела. Лавка проецировала контуры ритуального круга прямо на половицы, и мне оставалось только обвести их.

В прошлый раз мне потребовалось двадцать минут, на этот раз справился за пять. Монокль и Лавка оказались лучшим чертёжным инструментом, который у меня когда-либо был.

Я снял монокль, проверил круг. Ровный, без разрывов, символы на местах.

Положил перстень в центр. Потом повторил все то же что в прошлый раз с насыщенными маной предметами и проводкой ладонью по кругу. Круг отчетливо вспыхнул маной, Лавка подтвердила, что все произошло также как в прошлый раз.

Но когда я взял перстень с пола, ничего не произошло. Никаких образов не появилось. Перстень лежал в кулаке и молчал. Я простоял минут пять, потом открыл глаза.

[Он молчит, это странно.]

Я положил перстень на стол, вернулся в круг и взял часы. Может быть, повторный ритуал с ними даст что-то новое: другое видение, уточнение, следующий шаг. Проделал все еще раз. Круг явно сработал, но на