Хозяин Волшебной Лавки - Юрий Розин

Я стёр мел тряпкой, убрал перстень и часы. Потёр переносицу.

Тупик. Оба артефакта молчали. Ритуал поиска сработал один раз, при условиях, которых я не знал, или только тогда, когда ему было что показать. Записи Воронова, возможно, содержали ответ. Но я разобрал от силы треть его заметок. Других путей, однако, не было.

[Не расстраивайся, милый. Ты нашёл второй артефакт за несколько недель. Это уже немало.]

— Я не расстраиваюсь, — ответил я. — Скорее планирую.

Лавка промолчала, но половицы под моим стулом стали чуть теплее. Я усмехнулся.

* * *

На следующий вечер, после закрытия, мы с Асей отправились по адресу, который дал Вольский.

Дорога заняла почти полчаса. Сначала знакомые улицы, потом мост через канал, потом район, куда я раньше не заходил. Улицы здесь были у́же, фонари реже, дома ниже и темнее.

Не трущобы: штукатурка на фасадах держалась, стёкла в окнах были целы, мусора на мостовой не было. Но ощущение жизни, протекающей здесь, было другое. Бельё сушилось между домами на верёвках. Дети играли прямо на мостовой. Из окон пахло варёной капустой и жареным луком.

— Бедный район? — спросила Ася, оглядываясь.

— Скорее просто небогатый, — поправил я. — Бедные районы выглядят иначе.

— Ты откуда знаешь?

— Знаю.

Она покосилась на меня, но расспрашивать не стала. Ну не говорить же ей, что я в прошлой жизни на всякое насмотрелся.

Дом нашёлся на углу короткого переулка. Четырёхэтажный, фасад когда-то был, кажется, жёлтым, теперь стал почти серым. Водосточная труба была оторвана на уровне второго этажа, но аккуратно примотана проволокой. Парадная дверь была тяжёлая, без замка. Лестница была узкая, с истёртыми ступенями и деревянными перилами, отполированными тысячами рук.

На площадке третьего этажа я остановился и осмотрелся. Дверей когда-то было три. Но две из них замурованы: проёмы заложены кирпичом и заштукатурены. Штукатурка свежая, заметно белее стен.

Ася тоже увидела.

— Она замуровала соседние квартиры?

— Похоже, выкупила весь этаж и объединила, — сказал я. — В небогатом районе три квартиры на этаже, должно быть, стоят не так уж дорого.

Я подошёл к единственной оставшейся двери и постучал. Три коротких удара, пауза.

Тишина. Потом шаги за дверью, медленные, шаркающие.

— Кто? — голос был женский, настороженный.

Я сразу понял, что, если пойду по пути убеждения, то ничего не добьюсь. Нужен был другой рычаг.

— Ольга Викторовна, — сказал я громче. — За вами остаток по оплате за Перо!

Тишина. Потом щёлкнул замок. Лязгнула цепочка. Дверь распахнулась.

— Я заплатила полную сумму! — заявила женщина в дверях. — Полную! Каждую копейку!

Голос был резкий, почти визгливый, но на лице стоял не гнев, а скорее испуг. Похоже, Вольский был прав, и Перо Ольга купила у далеко не самого проверенного дилера.

Но первое, что я увидел, заставило меня на секунду забыть о Пере.

Ольга Старостина выглядела не очень: запястья торчали из рукавов домашнего платья, которое висело мешком, скулы выступали остро, глаза ввалились, кожа была почти буквально серой. Ногти на руках, которыми она вцепилась в дверной косяк, были поломаны. Волосы, вероятно когда-то уложенные, висели в беспорядке, слипшиеся.

При этом ни синяков, ни ссадин, ни следов чужих рук. Никто её не бил. Что бы с ней ни происходило, оно шло изнутри.

Рядом я услышал, как Ася тихо, едва слышно выдохнула.

— Простите, — сказал я ровным голосом. — Я солгал. Никакого остатка нет. Перо вам продали не мы. Меня прислал Алексей Кириллович Вольский. Он беспокоится о вас.

Страх в её глазах резко сменился злостью.

— Это не его дело! И не ваше! — она потянула дверь на себя. — Уходите.

Я поставил ногу в проём. Аккуратно, не грубо, чтобы дверь не закрылась до конца. Но ее сил сейчас было слишком мало, чтобы меня пересилить..

— Ольга Викторовна, — сказал я негромко, глядя ей в глаза. — Я вижу, в каком вы состоянии. Перо Доказательства является смертельно опасным артефактом. Если вы написали им что-то и что-то пошло не так, я могу попытаться помочь. Если всё идёт так, как вы хотели, скажите, и мы уйдём.

Она смотрела на меня, прижав дверь к моей ноге. Глаза метались: ко мне, к Асе, обратно ко мне.

— Кто она?

— Моя помощница. Ефросинья, — представил я.

— Она тоже войдет?

— Если вы впустите нас, да, конечно. Но ни я, ни она никому ничего не расскажем. Обещаю. Если хотите, мы можем сами написать этим пером расписку.

За моей спиной раздалось отчётливое возмущённое сопение.

— Ты мог бы хотя бы спросить, прежде чем обещать за меня, — прошипела Ася мне в спину.

— Учту на будущее, — ответил я, не оборачиваясь.

Ольга смотрела на нас, и я видел, как в ней борются два желания: захлопнуть дверь и выговориться. Рука на косяке дрожала. Губы были сжаты в тонкую линию. Потом она отступила на шаг, и дверь открылась шире.

— Заходите, — тихо сказала она.

Квартира оказалась действительно очень большой. Три объединённые квартиры, перегородки частично снесены, частично перестроены, образовали пространство из множества комнат.

Диван в гостиной был старый, с протёртой обивкой цвета пыльной розы. В гостиной стояли два стула с гнутыми ножками, табурет, тяжёлый дубовый стул из другой эпохи. Занавески на окнах не совпадали ни между собой, ни с обоями. На подоконнике стояли пустые цветочные горшки без цветов.

Барахолка. Всё куплено с рук, по случаю. Человек, сумевший выкупить три квартиры и нанять каменщика для перепланировки, обставлял это пространство тем, что попадалось под руку и стоило копейки. Похоже, пространство ей было важнее наполнения. Ну, либо пока что не было денег на полноценные ремонт и меблировку.

Ольга провела нас в гостиную и указала на диван. Мы сели. Она осталась стоять, прислонившись к дверному косяку, обхватив себя руками. Платье болталось на ней, и это было заметно в движении: ткань провисала по всей фигуре. Ещё недавно оно сидело плотнее.

— Чай будете? — спросила она.

— Если нетрудно, — ответил я.

Она ушла на кухню. Ася наклонилась ко мне.

— Пётр, — прошептала она. — Ей очень плохо. Она выглядит так, будто не ела неделю.

— Вижу, — ответил я.

Ольга вернулась через минуту с одним стаканом в подстаканнике, поставила передо мной на низкий столик. Чай был бледный, едва заваренный. Для себя