Дипломат. Игры компромиссов - 1 - Владимир Неровитов

— Ну что вы, геноссе, ничего страшного.

— Точно?

— Точно! Могу я вам помочь? — ответил мужчина, нагло улыбаясь ему прямо в лицо.

Его ярко выраженный саксонский акцент с твердым «г» на конце и чересчур четкая артикуляция окончаний свидетельствовали о том, что это выходец из ГДР.

— Не стоит, я и так доставил вам неудобство.

— И тем не менее, — саксонец наклонился и быстро выпрямился, в руках он держал солнцезащитные очки. — Ваши?

— Да нет, ваши, — ответил Стрелец, поправляя свой Ray-Ban.

— Точно, — буркнул мужчина и нацепил очки на переносицу.

Грубая квадратная оправа из дешевого пластика не красила его и без того унылое лицо. На руке блеснул советский «Полет».

Вопросов больше не оставалось: теперь Стрелец не сомневался, что попал под колпак Штази. Поскольку руководство ГДР отчаянно метило в посредники между СССР и ФРГ, прямой советско-западногерманский договор никак не входил в их планы. С точки зрения Стрельца это было смешно. Предполагаемый объем грядущих инвестиций никак не мог контролироваться третьей стороной. Это было физически невозможно. Руководство СЕПГ также беспокоила судьба собственной страны, в потеплении отношений между Востоком и Западом они видели прямую угрозу существованию ГДР.

До вылета еще оставалось немного времени, Стрелец расположился в кафе на открытой веранде и рассматривал прохожих. Красивые, уверенные в себе люди торопились по своим делам.

Бизнесмены пересекались с представителями свободных профессий, которые всем своим видом демонстрировали пренебрежение к эстетике капитализма, хотя самом деле — и гостю из будущего это было хорошо известно — разнообразили и дополняли ее.

Женщины были прекрасны. Все, независимо от того, какие идеи они пытались донести через свой внешний вид. Наверное, впервые с того момента, как судьба заложила крутой вираж, Стрелец почувствовал себя на месте. Но внезапное подозрение разрушило хрупкую гармонию. А что, если все окружающие — такие же, как он, путешественники во времени и также, как он, изо всех сил играют чужие роли, стараясь вписаться в сложный ландшафт прошлого?

Серафима Павловна встретила советника-посланника Ледникова холодно, указав ему на ряд стульев для ожидающих аудиенции. Юрий Антонович, не обратив на нее никакого внимания, решительно направился прямо к дверям в кабинет Истомина.

— Юрий Антонович, — секретарша повысила голос, — вы меня разве не поняли? Присядьте! Пожалуйста! Алексей Федорович пригласит вас, когда освободится.

— Я тоже очень занят, — попытался протестовать Ледников.

— Мы ведь не станем с вами бодаться? — Царева оставалась непреклонной. — Присядьте, пожалуйста.

Ледников с недовольным выражением лица занял предложенное место. Сначала он сидел молча, потом вытащил из кармана пачку сигарет и стал нервно постукивать ею по подлокотнику кресла. Царева не обращала на него никакого внимания. В конце концов он не выдержал:

— Серафима Павловна, я, пожалуй, зайду в другой раз.

— Я бы вам настоятельно советовала дождаться!

— Да что здесь такое происходит? У меня работы — непочатый край, а я в приемной штаны просиживаю непонятно зачем.

— Вам виднее, — Царева уткнулась в документы.

— Пойду выкурю сигарету, — сказал Ледников.

В этот самый момент затрещал коммутатор и раздался голос Истомина.

— Серафима Павловна, Ледникова ко мне пригласите, пожалуйста.

Алексей Федорович Истомин не любил эту часть своих обязанностей и всегда рассчитывал на добросовестность своих подчиненных. Время от времени ЧП случались. Но чтобы такой прокол! В его практике это было впервые.

— Юрий Антонович, полагаю, вы догадываетесь, почему вы здесь!

— Вы имеете в виду провокацию, которую товарищ Кузнецов организовал против моей жены? — Ледников занял наступательную позицию.

— О какой провокации вы говорите? — вздохнул Истомин.

Чего-то подобного он ожидал. Посол хорошо знал, что Ледников отличался полным отсутствием самокритики.

— Юрий Антонович, если бы не мое уважение к вашему профессионализму и тому вкладу, который вы вносите в наше общее дело, вы бы уже распаковывали чемоданы в Москве.

— Алексей Федорович, моя жена ни в чем не виновата!

— Значит так, ваша жена, сначала превратила женсовет в подобие «аутодафе». Вместо своих непосредственных обязанностей — организации досуга и общественной жизни сотрудников и членов их семей — она занялась бессмысленными разборками. У кого юбка короче, у кого губы ярче… Почему коллеги здороваются с иностранцами, почему читают немецкие газеты и смотрят местное ТВ? Кстати, о чтении! Как вам Солженицын, понравился? Что именно вам понравилось особенно? Поделитесь?

— Какой Солженицын? Это фотомонтаж.

— Напишите жалобу в министерство, а лучше — прямо товарищу Суслову, — отрезал Истомин.

— Кузнецов не имел права следить за моей женой.

— Дорогой Юрий Антонович, во-первых, Кузнецов за ней не следил, насколько мне известно. Во-вторых, результат налицо. Вашу «святейшую» супругу застали в тот самый момент, когда она расплачивалась за томик запрещенного в СССР автора. Для этого вы привезли ее в ФРГ? Решили заполнить пробелы в образовании?

— Как вы смеете? — сорвался на визг Ледников.

— Это вы как смеете? Вы претендуете на работу непосредственно с Леонидом Ильичом, а по ночам читаете запрещенную литературу?

— Я не читал… — Ледников понял, что решение уже принято, и оно даже хуже, чем банальная высылка в Союз.

— Значит, так. Я отстраняю вас от прямого участия в переговорах, займетесь анализом и отчетами. И чтобы больше ни одной служебной записки в Москву через мою голову! В противном случае мы с вами расстанемся по-другому. И супруге вашей передайте: пусть объявляет досрочные выборы председателя женсовета. По состоянию здоровья. Понятно?

— Разве у меня есть выбор?

— Выбор всегда есть, но он вам не понравится. Можете отправиться на родину прямо сейчас. Можете воспользоваться моим предложением. Так что будете делать?

— Работать, — буркнул Ледников.

Ледников, если бы мог, хлопнул бы дверью. Но сегодня удача была не на его стороне. От кого, от кого, а от Марфы он не ожидал такого подвоха. Он так и не понял, какой черт дернул жену за руку, зачем она купила томик этого гадкого писаки? Ведь в Москве она ничего крамольнее Чехова не читала, в театрах предпочитала проверенную временем классику. Даже «Семнадцать мгновений весны» вызывали у нее подозрения в нелояльности. А тут Солженицын! В то, что она не разобрала фамилию автора и вместо Соловьева купила Солженицына, он не верил. Ледников вообще начал сомневаться в том, что хорошо знает свою супругу.

Разговор, состоявшийся между ними после того злосчастного заседания, на котором ей вручили конверт с чертовой фотографией, вышел каким-то странным. Марфа настаивала на том, что всю свою жизнь положила на алтарь его карьеры. Он говорил, что к моменту их знакомства, уже был состоявшимся дипломатом и не нуждался в ее жертвах. Она шипела,