Влад - Дея Нира

Власти и церковь сочли, что отец Павел хотел организовать свое богохульное служение и использовал разные способы обмана, чтобы внушить нам мысли о вечной жизни. Никто не поверил, что колдун мог воскреснуть. Сказали, что это был обычный человек, актер, нанятый, чтобы усилить впечатление и заставить нас делать то, чего хочет отец Павел. Вместе с ним арестовали более тридцати человек, но всех потом отпустили. Не было доказано, что мы причастны к его делам. Господин следователь сказал мне, что нас всех обманули и что отец Павел – сумасшедший…

Не могу выразить, что я испытал. Страх, отвращение, но и радость, что все это закончилось, потому что в глубине души меня не оставляла мысль, что мы делаем что-то ужасное…»

* * *

Продолжение записей профессора Ковача

Ботезату необычайно покорен и тих. Целыми днями рисует и что-то пишет. Исписал целую стопку бумаги, но пока не показывает. Похоже, это приносит ему огромное удовольствие. Я велел хорошенько следить за ним: уверен, наш святой отец что-то замыслил. Хотя с него взял обещание: стоит ему выкинуть какой-нибудь фокус, у него немедленно заберут мелки и бумагу. А при повторении инцидента – посадят в карцер, чего, конечно, совсем бы не хотелось. Полагаю, Ботезату и сам это понимает. Хотя для человека, наделенного определенными властью и положением среди своей паствы, убежденного в некой мессианской идее, выглядит чересчур смирившимся. Но, видно, он взвесил некоторые решения и понял, что сейчас ему будет удобнее проявить смирение, ведь буйство ничем хорошим не закончится.

Время от времени я беседую с пациентом. Каждый раз меня поражает глубина его знаний, начитанность, недюжинный ум. Но отчего такие способности он решил употребить во зло? Как бы хотелось вернуть Ботезату незамутненный разум, но, к несчастью, это уже невозможно. Не желал бы подписать собственной рукой распоряжение о том, чтобы подвергнуть его лоботомии: для него это подобно смертному приговору. Надеюсь, лечение даст свои результаты.

Кто знает, быть может, когда-нибудь больной вернется к обычной жизни. Хотя и в это верится с трудом.

* * *

Посетил Ботезату. Все стены он завесил своими рисунками. Надо признать, он прекрасный художник. Многие рисунки могли бы занять достойное место на какой-нибудь выставке. Они полны глубокого внутреннего страдания и надежды обрести понимание у зрителя. Темные, надломленные фигуры, пылающий пронзительный взгляд, скрюченные пальцы рук, как бы в сильнейшем нервном напряжении. Похожи на безумных людей, одержимых манией величия. Впрочем, было несколько картин, вызвавших еще более пристальное внимание.

Все они изображали одно и то же существо, так как я не могу назвать его человеком. Это скорее адский демон или дух, объятый огнем. Ботезату, несомненно, превосходно его изобразил. Я бы осмелился даже назвать это творением гения, хотя и невероятно пугающим. Уверен, стоит кому-то увидеть взгляд этого демона, пусть даже нарисованного, – и его никогда не забыть, настолько он проникает в душу. Даже я, понимая обстоятельства, привыкший к разным проявлениям безумия, несколько опешил, хотя постарался не выдать этого. Ботезату внимательно следил за моей реакцией и немедленно спросил, какими я нахожу его работы. Я ответил чистосердечно, что работы превосходны и что я доволен его поведением, поэтому ему принесут еще мелки и бумагу.

– Расскажите немного о своих рисунках, – попросил я.

Ботезату устремил на меня тяжелый взгляд:

– Знаете, профессор, мне показалось, что я достаточно выразил все, что думаю, в этих образах. А вы должны быть достаточно проницательным, чтобы их понять.

Я согласился с его суждением, но заметил, что услышать дополнение из его уст также весьма интересно. Ботезату проворчал, что я снова вижу в нем лишь пациента психиатрической больницы, а не простого человека.

– Но вы и не простой человек, – возразил я с жаром. – Не думаю, что простым людям под силу сделать то, что удалось вам.

Эта фраза могла быть им истолкована превратно и вызвать приступ ярости, но, к счастью, вышло наоборот, и он расплылся в улыбке.

– Благодарю за комплимент, профессор Ковач, – произнес Ботезату чуть горделиво. – Мне лестно слышать от вас подобное.

С этими словами он отвернулся, посвистывая, и уселся за стол, чтобы продолжить писать. Я не стал его тревожить и удалился.

Нет, все-таки! Какое удивительное сочетание простоты и высокомерия! Так как Ботезату не ответил, что за демон изображен на рисунках, я предположил, что речь как раз о Красном Ангеле – адском вестнике, направившем Ботезату на еретический путь. Но в таком случае где же пресловутый Князь Жизни? В следующий раз обязательно спрошу. Судя по благоговению, с которым пациент отзывается о нем, это также неординарная сущность, хотя пока не могу твердо судить, подразумевается ли человек или нечто потустороннее.

Подождем.

* * *

Видно, я допустил оплошность, позволив Ботезату вообразить, что хоть малейшим образом признаю его необычность. Также я зря согласился смягчить режим, разрешив пациенту писать и рисовать. Я полагал, что преобладающая часть его сознания все же рациональна.

На рассвете меня разбудили: наш святой отец пытался покончить с собой. Я быстро оделся и поспешил к нему. Ботезату уже привязали к кровати, и глаза его, полные ненависти, метали молнии.

– Скажите им, – закричал он, – что я не такой идиот! Я не собирался умирать! О нет! Не дождетесь. Не таков Павел Ботезату! Вы еще узрите мою мощь и пожалеете, что отнеслись с подобным неуважением к посланнику Князя!

Я приблизился почти вплотную к его постели и постарался, чтобы мои слова утихомирили больного. Хотя ему уже ввели дозу успокоительного, оно действовало медленнее, чем ожидалось.

– Но позвольте узнать: зачем тогда вы вскрыли вены? Довольно странный поступок для человека, утверждающего, что он хочет жить.

– Конечно хочу! – снова крикнул он сердито. – Но скажите, профессор: мог ли я закончить свою работу, если вы обманули меня? Что мне оставалось делать?

– Простите, но в чем же состоит мой обман? – искренне недоумевал я.

Он яростно засопел и заскрежетал зубами.

– Вы обещали дать мне новые мелки. Я ждал до вечера, но обо мне забыли. Но вы не понимаете! Я должен был закончить! Должен был! Иначе это оскорбит его!

Я начал кое-что понимать.

– Ах, что же вы не позвали кого-нибудь? Ведь я и правда распорядился. Но вы поторопились. Неужели вы решили умереть только потому, что уставшие за день санитар или медсестра не принесли вам мелки?

– Вы так и не поняли меня, профессор! – Ботезату гневно прищурился. – Я не собирался умирать – лишь хотел закончить рисунок. И использовал свою кровь, чтобы сделать это, ибо не мог ждать.

Теперь мне стало ясно. Я