Севастополь 1941 - Евгений Миров

Пантелеев смотрит на Дудку и коротко ведёт пальцем в сторону кранцев: заново.

Тот пересчитывает. Одна гильза лежит у переборки, рядом с бескозыркой на лице, и до неё он доходит последней. Оборачивает пальцы краем рукава, поднимает ещё горячую латунь за донце и очень аккуратно кладёт к остальным. Гильзы звякают у него в руках; он прижимает их животом, гася звук.

— Сорок три, — он ставит собранные гильзы к кранцу и не поднимает глаз. — Одну два раза посчитал.

— Гуляев считает лучше тебя, а он тут первый раз, — Пантелеев подбородком показывает на составленную латунь. — Стыдно?

Дудка опускает голову и не поднимает. Мне хочется сказать, что считать в чужом расчёте легче, чем в своём, потому что тебе не подают, не закрывают и не тянут спину, — и я молчу: за него сейчас говорить хуже, чем не говорить.

— Правильно, — Пантелеев удерживает взгляд Дудки над составленной латунью. — А теперь скажи мне, зачем я тебя заставил их считать.

Тот кивает на пустые кранцы: чтобы знать расход. Пантелеев откидывает крышку ближнего, наклоняет его к свету и держит так, чтобы всем было видно голое дно.

— Расход мне и так известен. Ещё зачем?

Дудка молчит. Он перебирает край брезента у кранца, отпускает, снова берёт.

— Чтобы ты руками потрогал каждую, — Пантелеев опускает крышку кранца, и та лязгает в тишине. — Сорок три раза сегодня эта пушка выстрелила, и затвор отработал все сорок три. На тридцати двух наводку держал Мошкин, одиннадцать вы двое отработали уже без него. Это работа всего расчёта, и вы должны её знать в лицо.

Дудка кладёт обе ладони на ещё тёплую латунь и впервые поднимает глаза. Пантелеев ждёт этого взгляда, опершись короткими пальцами о крышку кранца.

Восток серый уже наполовину неба.

Я поднимаюсь с колена — оно затекло и отзывается иглами — и оборачиваюсь к палубе.

И вижу его.

Мичман сидит у переборки на прежнем месте, там, где я оставил его в самом начале, когда уползал к фальшборту. Так и остаётся, привалившись спиной к железу, подтянув одно колено, и правой ладонью прижимает к левому плечу индивидуальный пакет — той самой хваткой, которой я его научил: локоть под себя, весом, а не пальцами.

Он не ушёл вниз.

Он просидел там всю нашу стрельбу, все сорок три выстрела, в трёх шагах от кормового орудия, потому что уйти он мог только по открытой палубе, а по открытой палубе ходить было нельзя.

Я подхожу и присаживаюсь рядом.

— Держишь? — я слежу за его локтем: вес должен идти в пакет, а не в кисть. — Покажи, как давишь.

Вместо ответа он поддавливает локтем сильнее, и я вижу, как под пакетом уходит вглубь сукно.

— Кровь?

— Пропиталось. Но не течёт.

Я показываю глазами на его пальцы, и он шевелит ими по очереди, все пять, медленно, как считает. Потом поворачивает кисть тыльной стороной и подставляет мне: щупай сам. Кисть пряталась от ветра у груди, а холод всё равно идёт от пальцев к запястью — целая ночь нажима на раненое плечо даёт о себе знать.

— Как ноги у покойника, — он не убирает подставленной кисти из-под моих пальцев.

— Это от того, что ты всю ночь давишь, — я отпускаю его кисть и слежу за тёмным краем марли. — Ослабь на счёт десять и снова прижми.

— А если пойдёт? — он уже сильнее наваливается локтем, хотя отсчёт ещё не начался. — Пока десять досчитаю, рубаху зальёт.

— Тогда прижмёшь сразу.

Он ослабляет. Досчитывает до десяти вслух, медленно. На шестом счёте локоть начинает опускаться обратно; я поднимаю перед ним четыре пальца и держу, пока он не выговаривает остальные числа. Глаз он с раненого плеча не сводит и цифры выталкивает всё тише, будто громкость может стронуть кровь. На «десять» наваливается всем весом, словно отыгрывает потерянные секунды. Пятно по ткани не растёт.

Я смотрю на его руку внимательнее. Ладонь, которой он всю ночь давил на пакет, белая, как бумага, и пальцы на ней стоят полусогнутыми и не разгибаются, — точно так же, как мои, когда санитар велел мне их разжать, а они не слушались.

Киваю сначала на его правую руку, потом на плечо: можно ли перехватить второй. Он ведёт левым, и движение останавливается на середине — раненая рука туда не дойдёт.

Я подставляю под его локоть собственное запястье — костью, а не ладонью, потому что ладонью не могу, — и приподнимаю. Он тянется левой, раненой, и не достаёт: рука доходит до половины и там останавливается, будто упирается в стену.

— Тогда сиди как сидел, — я осторожно возвращаю его локоть на прежнее место. — Через десять минут снова ослабишь.

— Ты будешь считать?

— Буду.

Он смотрит на меня долго, снизу вверх. Нижняя губа подрагивает от холода, веки тяжёлые, а взгляд цепляется за бинты на моих ладонях.

— Ты странный, Гуляев.

Я загибаю четыре пальца на забинтованной руке: четвёртый за ночь. Он ждёт, спорить я буду или нет. Я не спорю — разгибаю все четыре обратно и кладу руку на колено.

Он усмехается и закрывает глаза. Потом поворачивает лицо к переборке, туда, где лежит человек под бескозыркой.

— Кого сегодня накрыло на корме?

— Мошкина, — я показываю подбородком туда, где под бескозыркой у переборки лежит наводчик. — Наводчика. Девятнадцать.

Мичман открывает глаза.

— Я его знал, — мичман ведёт взглядом край бескозырки. — Он у меня в прошлом месяце просил бумаги написать домой. У меня был лист, я дал. Написал. Я ему конверт заклеивал, потому что клея не было, он хлебом клеил.

Я вспоминаю заклеенный мякишем конверт, вынутый замковым из его кармана: никто из нас не стал читать его, даже не развернул край бумаги.

— Он его так и не отправил.

Мичман закрывает глаза снова.

— Значит, отправим мы.

Я сижу рядом с ним на палубе, спиной к переборке. Часов поблизости нет, поэтому секунды держу про себя десятками. На шестидесятой десятке касаюсь костяшками его локтя.

— Ослабь.

Он отпускает нажим. Последние десять считает вслух, глядя, как ведёт себя тёмный край на марле, потом снова наваливается локтем. Я начинаю счёт сначала. На второй шестидесятой десятке рука его разжимается уже медленнее, зато промокшее пятно остаётся в прежних границах.

За эти двадцать минут переборка вытягивает тепло из моей спины, а дрожь в его плече становится заметна даже через рукав. На каждом ослаблении он старается прижать раньше десятого счёта; на каждом я молча показываю оставшиеся пальцы. К концу он уже ждёт этого счёта, прежде чем давить снова. Правая кисть