Севастополь 1941 - Евгений Миров

к санитару. Кто не держит руками — сказать сейчас, — он останавливается перед каждым третьим и ждёт, пока человек поднимет на него глаза. — Через минуту возвращаем приём.

В ответ слышны только машина и вода у борта. Далеко на берегу проходит одиночная очередь, уже по другой цели; головы поворачиваются на звук, руки остаются на своих местах.

Гринько отпускает леер. Ковтун подаёт мне второй ремень, но у люка все ещё ждут голоса старшего.

— Приём продолжить.

Глава 18

Ремни я держу на предплечьях всю дорогу к молу, потому что в кулак их не взять. Гребцы кладут шлюпку к стенке, и я схожу на камень раньше, чем она перестаёт двигаться.

Их двое. Один лежит у самой кладки и не шевелится; второй сидит рядом и держит его за локоть. К лежачему я иду первым — осколок в боку, ладонь придавлена к ране собственным весом, дышит редко. Пакет ему уже наложили, и наложили правильно. Сидящий на меня не смотрит: он смотрит на своего.

— Там тоже зацепило? — я опускаюсь на корточки возле второго раненого. За спиной шлюпку подбрасывает у разбитой стенки мола, и мокрый борт с хрустом трётся о камень.

Раненый ругается сквозь зубы и зажимает бедро.

— Об камень ударился, — он пробует выпрямить ногу, но колено тут же уходит в сторону. — Ерунда.

— Не геройствуй, — я подвожу предплечье ему под колено и укладываю ногу ровнее. — Разберём после подъёма. Где оружие?

— Под стенкой две винтовки. У него ещё сумка.

Один из гребцов выпрыгивает из шлюпки и пригибается у камня.

— Вижу винтовки! Сумка какая?

— Брезентовая, через плечо. Не бросай, там перевязочное.

— Заберу, — он хватает сумку за лямку и вскидывает на плечо. — Шлюпку волной отводит!

Второй удерживает борт отпорным крюком. Нос лодки трётся о подмытый выступ; каждый подъём воды подбрасывает его на ладонь, каждый спад тянет вниз.

— Корму ближе! — он всем весом ложится на древко, и крюк выгибается дугой. — Одним левым подай!

— Весло о камень сломаю! — гребец разворачивает лопасть плашмя, чтобы не задеть кромку.

— Тогда крюком тянись за выступ!

— Здесь камень гладкий!

Петля носового конца мечется у самого камня. Я разворачиваюсь к шлюпке.

— Заводи носовой конец за тот зубец, правее, — ребро моей ладони прочерчивает над водой короткую линию от лодки к выступу. — Не крепи намертво, держи в руках.

— Короткий.

— Хватит на один оборот. Держать будешь с борта, чтобы при волне отдать.

Гребец перекидывает петлю. Она соскальзывает с первого раза. Второй бросок ложится за выступ, и шлюпка разворачивается вдоль кромки.

— Есть! Нос держу!

— Держи мягко, — я веду свободной рукой вдоль воображаемого троса, не смыкая пальцев. — Пойдёт вода вверх — потрави на локоть, иначе борт на камень положит.

— Понял. На локоть травить, — он сразу набирает в кулак запас конца и прижимает его к борту. — Выше вода — отдаю, ниже — выбираю.

Раненый у моих ног следит за этой работой и тяжело дышит.

— Старшина у вас толковый, — он выговаривает это между двумя вдохами, не отрывая взгляда от моих рук на ремне.

— Я не старшина, — я перехватываю ремень поудобнее, не поднимая головы от узла.

— А говоришь как старшина.

— Как тебя зовут?

— Лёва. Лев Григорьев. А его Сашка, Александр Недоля. Он крови много потерял, — он не выпускает локтя товарища и большим пальцем нащупывает запястье с внутренней стороны, где бьётся жила, и держит там палец, будто считает.

Человек с осколком открывает глаза на своё имя. Губы у него белеют.

— Лёва… — воздуха хватает только на два слова, и второе он выталкивает уже без голоса. — Сумку…

— Её взяли, Сашка, — Григорьев подтягивается на локтях ближе, к самому его уху. — Ты лежи. Сейчас на корабль пойдём.

— Там… список.

— Какой список? — палец Григорьева остаётся на жиле у запястья, а сам он наклоняется так, чтобы Недоля видел его губы, а не только слышал.

— У меня… в сумке.

— Твоя сумка с нами. Сам скажешь кому надо.

Недоля пробует втянуть колени и одновременно перехватить пакет поудобнее — то же движение, каким подтягивают сползший подсумок. Рука на боку смещается, кровь сразу идёт между пальцами.

— Руку верни! — я накрываю его предплечье своим и возвращаю кисть на место, не нажимая сверху. — Дави туда же.

— Больно.

— Знаю. Дави.

— Он уже не может, — Григорьев следит не за раной, а за тем, как расходятся пальцы товарища; палец на жиле у него при этом не сдвигается. — Третий раз расходятся. Считаю от той минуты, как вы подошли.

Он прав, и он поймал это раньше меня: я держал ремень и смотрел на пряжку.

— Тогда ты прижмёшь повязку, пока мы заводим ремни.

— Чем? Я отсюда не дотянусь, — Григорьев вытягивает здоровую руку через камень до отказа, до хруста в плече, и пальцы останавливаются, не дойдя до пакета.

— Подвинься к его плечу. Ногу не волоки, приподнимай таз.

Григорьев подбирает таз, переставляет локоть — и правое колено уходит вбок раньше, чем он успевает его нагрузить. Он загоняет стон в зубы и тянется второй раз. Пальцы приходят ровно туда же, где стояли.

— Не идёт.

— Краснофлотец, сюда! — я стучу каблуком по камню, чтобы он услышал сквозь воду. — Оружие положи выше отметки прибоя и спускайся. Коленом вон на тот сухой выступ.

— Тут всё мокрое.

— Тогда выбирай менее блестящий. Он шершавее.

Он спускается боком, одной рукой держась за кладку. Я подвожу его руку к свёрнутому пакету у раны.

— Прижми сверху вниз. Пальцами в рану не лезь.

— Так?

Недоля вскрикивает.

— Слабее! — Григорьев срывается вперёд, и то, чего ему не хватало, он проходит одним рывком; за этот рывок платит колено, и он оседает лбом на камень уже вплотную к товарищу.

— Не слабее, — я перекладываю его пальцы шире, всей плоскостью на пакет. — Равномернее. Сейчас у тебя давление краем ладони. Положи всю ладонь.

— Он же орёт, — он ослабляет пальцы, стараясь снять боль вместе с нажимом. — Так ещё сильнее будет.

— Пока орёт, дышит. Александр, слышишь меня?

— Слышу.

— Мы заведём два ремня: под лопатки и под таз, — я протаскиваю брезент под его спину коротким качающим движением, по ладони за раз. — На бок повернём один раз. Ты руку на повязке держишь до моей команды.

— Уроните…

— Не уроним. Григорьев, говори с ним.

— Сашка, помнишь, как ты котелок в первый день утопил? — Лев подставляет ему под затылок собственную рукавицу, чтобы голова не лежала на камне. — Воды по колено, а ты его два часа багром искал.

— Не два…

— Два. Я