Севастополь 1941 - Евгений Миров

Ковтун жмёт слишком сильно и не там; я подвожу его кисть ниже, к самому рукаву.

— И всё?

— И всё. Дальше он держит сам, а ты уже работаешь другими.

Он повторяет ещё раз, теперь ровно, и остаётся с этой хваткой в руке, будто примеряет её к следующей шлюпке. Отдал одному — на одного стало больше рук. До отхода их у мола понадобится много.

Ответ про линь всё это время упирается в зубы и остаётся там. Чтобы его выговорить, придётся сначала произнести вслух восемьдесят с лишним лет, чужое тело и собственную смерть. От одной мысли язык тяжелеет, как после ледяной воды.

Ковтун не настаивает. Он подбивает бухту глубже под фальшборт, чтобы её не смыло, и лишь перед тем, как отойти к воде, ещё раз задерживает взгляд на моих руках. Вопрос он не забыл; просто у борта скрипит уключина, и спокойной минуты до отхода может не случиться.

Глава 19

Я встаю у фальшборта и провожаю взглядом шлюпку, когда она отваливает к молу. Мокрый канат с шорохом уходит через планширь; я носком сапога отвожу его петлю от прохода, пока та не затянулась вокруг чьей-нибудь ноги. Вода с каната остаётся на досках чёрной извилистой полосой. На крене подошва едет по ней, и приходится держаться предплечьем за холодное железо: ладонями хвататься нельзя, бинты уже намокли по краям и саднят при каждом сгибе пальцев.

Когда шлюпка возвращается, на месте пустых банок лежат носилки. Снизу подают раму, сверху её надо поймать раньше, чем борт уйдёт от шлюпки, перетащить через планширь и сразу освободить проход. Мы принимаем одни носилки, слышим, как ремни скрипят под тяжестью, передаём их дальше и слушаем, как плеск вёсел уходит под бортом. Несколько ударов уключин — и шлюпка уже у мола; несколько вдохов — и она идёт обратно.

На следующем возвращении всё повторяется, только руки под каждым ремнём начинают подрагивать раньше. Ноги на качке запаздывают на полшага: палуба уже уходит, а колени ещё держат прежний наклон. Один раз я ставлю сапог мимо упора и успеваю перенести вес на другую ногу лишь потому, что Ковтун толкает меня плечом к борту. Носилки проходят. Раненый даже не замечает, что его едва не приложили рамой о планширь, а у меня под гимнастёркой холодеет спина.

После этого рейсы слипаются. Лиц я уже не удерживаю, помню только, где надо было придержать голову, где поднять разбитую ногу, где не дать свеситься руке. Я перестаю понимать, какой это рейс.

Счёт возвращается, когда Ковтун суёт мне в лицо четыре растопыренных пальца.

— Четвёртый рейс с рассвета, — он не убирает руку, пока я не заставляю себя пересчитать его пальцы. Потом той же рукой упирается мне в грудь, не пуская к борту. — Ты на каждом лезешь к нижнему краю. Поменяйся со мной.

— У тебя руки целые — основной вес твой, — я отвожу его запястье локтем и делаю шаг к планширю. — Внизу раму поведёт, там нужен второй.

— Второй нужен на ногах, — Ковтун ставит сапог поперёк прохода. — А у тебя они подкашиваются.

— Это палуба уходит, — я пробую обойти его со стороны люка, но он сдвигается вместе со мной.

— Палуба под всеми уходит одинаково. — Ковтун проводит по мокрому следу носком сапога, от петли каната до того места, где меня повело, и оставляет ногу в конце этой борозды. — Встань у люка, принимай верхний конец. Там хоть пятиться не надо.

— Он прав, — санитар зубами отрывает конец бинта, прижимает его к чужому запястью и только тогда показывает локтем на люк. — Следующего принимаешь сверху и остаёшься здесь. Руки твои я уже видел; ещё колени мне не подкладывай.

— Здесь узко, — я оглядываю проход между люком и переборкой. Двоим разминуться негде, а отдавать нижний край всё равно что признать: ещё один подъём я могу испортить.

— Поэтому будешь говорить, кому куда ставить ногу, — санитар затягивает узел и хлопает перевязанного по предплечью, освобождая место следующему. — Для этого ты сейчас годишься лучше, чем для тяжести. Спор окончен.

Сапог из прохода уходит не сразу. Ковтун убирает его, когда я уже стою у люка и пробую упор: пятка входит в комингс, дрожь в бёдрах отпускает через несколько вдохов. Облегчение получается злым — тело довольно, что его отстранили, а я считаю это поражением.

Правота стоит дороже, чем я думал, когда её выговаривал. Место у люка я знаю лучше всех на палубе: отсюда видно и шлюпку, и проход, и куда чья нога пойдёт на крене. Прежде это называлось мостиком. Теперь это называется — тебя убрали от тяжести, потому что тяжесть ты уронишь.

Шлюпка ударяется привальным брусом о борт. Дерево гулко отвечает дереву, удар проходит мне в пятки. Снизу поднимают носилки, на которых сидит пожилой красноармеец с окровавленной штаниной. Обеими руками он держится за деревянную раму и при каждом провале шлюпки тянет её на себя, словно носилки принадлежат ему и мы собираемся их отнять. Раненая нога вытянута вдоль борта; сапог упирается носком под банку.

— Лечь надо, — Ковтун упирается коленом в планширь и тянется к верхнему концу рамы. — Стоя тебя примем, сидя застрянешь.

— Лягу — не встану, — красноармеец ещё крепче берётся за раму; костяшки проступают белыми буграми. — Я сюда сидя доехал и дальше сидя поеду. Вы поднимайте.

— Через борт сидя не пройдёшь, — Ковтун пробует приподнять раму на ладонь. Красноармеец отклоняется назад, удерживая свой вес в шлюпке, и край уходит обратно вниз. — Видишь? Раньше тебя затылок пройдёт.

— А ты меня боком, — раненый разворачивает плечо к борту, но сапог под банкой остаётся на месте.

— Тебе ногу качнёт. Развернём корпус — голень останется.

— Нога моя, сам придержу, — он дёргает раму к себе и тут же втягивает воздух: от этого движения окровавленная ткань на икре натягивается.

Бондарь перегибается через планширь, а я держу его сзади за ремень: на очередном крене его сапоги отрываются пятками от палубы.

— Куда ранен? — Спорить он не мешает и не слушает, взгляд уже идёт вдоль ноги раненого.

— Икра. Навылет, кажется, — тот отвечает ему, но смотрит на Ковтуна: следит, чтобы носилки опять не подняли без его согласия.

— Стопа тёплая? Пальцы чувствуешь?

— В сапоге откуда знать? — красноармеец сердито шевелит коленом, проверяя ногу целиком, и снова морщится.

— Коленом мне не доказывай. Пальцами шевели.

Носок сапога двигается, сначала едва заметно, затем ещё раз. Подошва скребёт по слани. Взгляд уходит