Севастополь 1941 - Евгений Миров

— Шевелятся, — красноармеец успевает разглядеть, куда ушёл свет. — Вот и поднимайте.

— Тогда ложись, — санитар прижимает верх носилок, не давая их сдвинуть. — На счёт поднимем, ногу держит отдельный человек. Сидя оставлю тебя на молу.

— Мне там на молу сказали сидеть, — красноармеец дёргает подбородком за плечо, к берегу, будто оттуда ещё могут подтвердить приказ.

— Тебя отправили к корабельному санитару. Теперь я сказал лечь. — Он заносит ладонь над плечом раненого и там останавливает, не касаясь. — Сам ляжешь или будем укладывать на качке?

Красноармеец оглядывает нас по очереди. Шлюпка успевает подняться и провалиться ещё дважды, прежде чем он разжимает побелевшие пальцы на раме. Ложится медленно, сперва на локти, потом опускает плечи. Раненую ногу оставляет на весу, живот у него дрожит от усилия, пока снизу не принимают пятку.

— Командиры нашлись, — говорит он уже лёжа и тут же пробует приподнять голову, чтобы видеть, что делают с ногой.

— Вот теперь похож на живого, — Ковтун подсовывает ему под поясницу свёрнутый конец ремня и весом плеча укладывает его обратно. — Голову положи. Ругайся дальше, нам легче нести.

— Ногу кто держит?

— Я возьму, — гребец в шлюпке подводит обе руки под сапог, готовясь принять его вес.

— Не за сапог, — санитар останавливает его руки у самого голенища. — Ладонь под пятку, вторая под колено. Поднимаем носилки отдельно, ногу ведёшь вместе с ними. Колено выше рамы не задирай.

— Понял. Пятка и колено.

— Верхний край пошёл! — Ковтун берёт раму снизу двумя руками.

Мы поднимаем раму до планширя. Я держу верхний конец, прижав локоть к рёбрам; дерево давит через бинт в основание пальцев, и каждый толчок отзывается под ногтями. Рама уже ложится краем на железо — половина пути пройдена, вес можно на миг отдать борту. В этот миг корабль качается наружу. Шлюпка уходит вниз, люди снизу продолжают поднимать, и носилки ведёт винтом.

— Мой край ниже! — Он не тянет его вверх, держит на той высоте, где застал крен.

— Не поднимай рывком, — я приседаю, сбрасывая высоту со своей стороны. Комингс упирается под коленную чашечку, зато рама перестаёт скручиваться. — Я опускаю свой. Ровно?

— Ещё палец, — он подаёт свой край вниз на этот самый палец, не отрывая от него взгляда.

— Теперь?

— Ровно. Перехват!

Рама выходит из винта, и это моё: я угадал, куда её поведёт, за полсекунды до того, как повело. За полсекунды я успел приседанием отдать высоту — и за те же полсекунды основание пальцев проехало по дереву на палец вниз. Марля сдвинулась вместе с кожей. Теперь дерево лежит не на бинте, а на том, что бинт закрывал, и держать надо ещё до палубы.

Красноармеец шипит, когда его перехватывают под коленом. Сапог дёргается, но пятка остаётся на второй ладони; ногу не роняют, только на окровавленной штанине проступает ещё одна тёмная складка.

— Договорились же не качать! — Раненый впивается в края рамы и пытается сам удержать её ровно.

— Борт качнуло, отец, — гребец снизу всё ещё ведёт пятку и не может поднять голову.

— Я тебе не отец, — раненый отпускает одну руку от рамы только затем, чтобы ткнуть пальцем в чужую бескозырку.

— Тогда скажи фамилию, буду извиняться по форме. Только ногу раньше времени не забирай.

— Парамонов. Рядовой.

— Извините, товарищ рядовой Парамонов. Теперь через борт, — он поднимает пятку на ладонь, и Ковтун одновременно тянет раму к себе.

Носилки ложатся на палубу всеми четырьмя ножками. Только после сухого стука дерева я разжимаю пальцы. Парамонов привстаёт на локте, но санитар уже опускается рядом на колено и разрезает штанину по шву. Ткань расходится с влажным хрустом, открывая две перевязанные раны по обе стороны икры.

— И правда навылет, — он разводит края разреза и наклоняется к самому разрезу. Парамонов перестаёт приподниматься и следит за его лицом. — Кость, похоже, цела.

— Я же говорил, — Парамонов опускается на раму с таким видом, будто добился этого заключения своим упрямством.

— Ты говорил «кажется». Сейчас уже знаю я. Ковтун, следующего принимай.

Из шлюпки показывается рука второго раненого. Он идёт сам, но левый рукав прибинтован к туловищу, а под повязкой плечо торчит выше здорового. Автомат прижат к груди правым предплечьем. Зубами боец держит ремень и при каждом шаге подтягивает оружие к подбородку, не давая прикладу съехать под ноги. Свободной руки, чтобы взяться за трап, у него не остаётся.

— Оружие сначала передай, — Ковтун подставляет под ремень раскрытую ладонь и оставляет её так, на весу, чтобы боец разжал зубы сам.

— Не дам, — боец мотает головой и сильнее прижимает автомат к груди. Ремень режет угол рта. — Сам донесу.

— Тогда с ним в зубах через борт полезешь? — Он берётся за стойку трапа и раскачивает её, показывая, сколько здесь останется опоры. — Или всё-таки держаться будешь?

Раненый смотрит на трап, потом на свою прибинтованную руку. Шлюпку приподнимает к нижней ступени, но он не пользуется моментом. Выпускает ремень и сразу цепляет его пальцами здоровой руки, оставляя Ковтуну только короткий конец.

— Моё. — Он отдаёт ремень по пяди, пока весь вес автомата не переходит в чужую ладонь. — Смотри, не потеряй.

— Все сегодня думают, что мы оружие едим, — Ковтун прижимает автомат к бедру и осматривает ствольную коробку. — Номер назови, чтобы потом мою совесть проверить.

— Номер стёрт. На цевье трещина, справа, — раненый вытягивает шею, следя за каждым поворотом автомата.

— Трещину вижу. Приму лично и лично отдам. Теперь полезай.

Ковтун кладёт автомат под переборку, стволом от прохода, и носком сапога прижимает ремень к настилу. Оружие пробует поехать на крене, но ремень держит; тогда он возвращается к борту и протягивает обе руки.

— Здоровую давай, — он выворачивает кисть так, чтобы раненому было удобно взять его за запястье.

— Я сам, — боец ставит сапог на ступень и пытается дотянуться до планширя подбородком, сохраняя правую руку свободной.

— Тогда зачем к борту подошёл? — Ковтун убирает руки, оставляя перед ним пустое расстояние до палубы. — Прыгай сразу. Плечо второе тебе санитар привяжет.

— Издеваешься? — боец замирает на ступени; шлюпка уже идёт вниз, и подбородок отдаляется от планширя.

— Помогаю. — Ковтун снова подаёт запястье, теперь под самые его пальцы. — Руку давай, пока вода нас не рассудила.

Раненый хватается. Снизу двое подталкивают под подошвы, сверху тянут на себя, и грудь бойца ложится на планширь. Повязка на левом плече цепляется за край железа. Он вскидывает голову, здоровая рука каменеет на чужом запястье — ещё усилие, и он перевалится. В