Севастополь 1941 - Евгений Миров

говорит это без подвоха, как отмечают исправную работу, и потому оно достаёт глубже. Я знаю, как носят человека без сознания, и не знаю, где на этом корабле поворот. Умение пришло со мной, а корабль не пришёл; и всякий раз, когда первое выходит наружу, кто-нибудь замечает второе.

— Поэтому дорогу и не выбираю. Веди.

Чужая планировка всплывает обрывками: комингс слева, горячее железо под локтем, ещё одна ступень во тьме. Бондарь пятится перед нами, держа голову, и заранее предупреждает о каждом повороте.

— Комингс. Ноги через него первыми, — говорит он и ждёт, пока передний перешагнёт. — Теперь спина. Гуляев, левый локоть выше, там труба.

Я поднимаю локоть. Горячее железо всё равно касается рукава, жар проходит сквозь ткань, зато затылок раненого не сходит с чужих ладоней ни на палец. За поворотом проход сужается. Он предлагает развернуться боком, уже сдвигая ноги к переборке, но Бондарь удерживает плечи на прежней линии.

— Боком понесём у люка. Здесь не крути. Ещё три шага.

Три шага растягиваются на два крена. Немота идёт от локтей к кистям, и я перестаю чувствовать, насколько крепко держу шинель. Проверяю глазами: край ткани по-прежнему зажат между локтем и боком, спина не провисла. У люка снизу уже тянутся руки.

— Плечи принимаете, — Бондарь опускается на ступень и заслоняет собой тёмный проём. — Голову держу я. Пока не скажу, не тянуть.

Ладони снизу ложатся раненому под лопатки. Бондарь перекладывает затылок в одну руку, освободившейся пробует хват тех, кто принимает, и лишь тогда роняет мне: отпускай. Я опускаю свой конец шинели. Вес уходит не сразу: сначала тянет бинты на ладонях, потом скользит вниз к локтям и переходит к людям внизу. Мой сосед всё ещё держит ноги.

— Приняли спину!

— Ноги на ступень ниже, — командует Бондарь. — Вместе. Раз, два.

Мы передаём раненого по узкому трапу от одной пары рук к другой. Каждый раз ждём, пока снизу ответят, что держат, и только тогда освобождаем свой хват. Последними исчезают сапоги. Он отпускает их и остаётся сидеть на корточках у люка, растирая пальцы. Я выпрямляюсь, но онемевшие руки ещё несколько мгновений сохраняют тяжесть чужой спины.

Когда я возвращаюсь наверх, шлюпка уже снова стоит у мола, дожидаясь следующей партии. Она кажется пустой издали, затем у камня шевелятся люди: следующих раненых уже подводят к борту. Голоса на молу доходят до меня с запозданием, будто через вату, и я моргаю дважды, прежде чем разбираю слова боцмана. Ковтун уже расчистил для меня место у верхнего края, отодвинувшись к стойке.

— Гуляев, к шлюпке! — боцман машет мне от борта, и я иду, чувствуя, что ноги начинают слушаться чуть хуже, чем в первые минуты у борта.

До борта я не дохожу. С мостика бьёт короткий свисток, и боцман тут же вскидывает руку, выставляя ладонь к молу.

— Шлюпку задержать! — он держит эту руку поднятой, пока с воды не отзовутся. — С берега всех снять! Носилки закрепить!

— Там партия ждёт!

— До следующего выхода. Совсем светло. Выполнять!

Глава 20

— Руку покажи! — Дейнека вытягивает здоровую руку поперёк прохода, едва моя подошва нащупывает нижнюю ступеньку трапа. — Не за спину, обе сюда.

Спускаюсь боком, прижимая к стойке предплечье, а не забинтованную кисть. Корабль едва переваливается на волне, но узкий трап качается со всем корпусом сразу, и ступень уходит из-под носка сама. От мокрых бинтов тянет холодом; там, где марля протёрлась о камень, каждый толчок отзывается коротким ожогом.

На последней ступени рука Дейнеки всё ещё лежит поперёк прохода. Чтобы принять её, надо сомкнуть хват, а хват у меня сегодня стоит дороже всего. Я протискиваю локоть между его рукой и стойкой, наваливаюсь плечом на холодное железо и переношу ногу сам. Трап уходит обратно раньше, чем подошва ложится всей шириной; колено ударяется о ступень, зато бинты не касаются ничего.

— Я помощь предлагал, а не честь отнять, — Дейнека держит руку на весу, пока обе мои подошвы не встают на настил, и лишь тогда опускает её на бедро.

— Не отнял. Колено было запасное, — я переступаю его выставленный сапог; под бинтом от одного толчка ноет всё сразу.

Он смотрит вслед моему колену, и я понимаю, чего мне это стоило: он предлагал единственное, что у него осталось. Здоровая рука Дейнеки — вся его служба на сегодня, и я только что прошёл мимо неё, как проходят мимо неисправного механизма.

Внизу стало теснее. Принятые за ночь лежат вдоль переборок на матрасах и шинелях. Кто может сидеть, сидит, подбирая ноги и освобождая место лежачим. Бондарь проводит меня между сапогами, вёдрами и носилками к маленькому столику под лампой. Подволок держит вчерашний дым, карболку и кислый запах промокшей шерсти. У самого трапа стоит ведро, в котором отмокают бинты, и вода в нём давно бурая. Возле койки приходится повернуться плечом, чтобы не задеть чужую забинтованную голову; человек под этой повязкой не спит, но и не открывает того глаза, который у него остался свободным.

Дейнека там же, на нижней койке. Поверх шин появилась новая серая перевязь, шире прежней. Кисть выглядывает из неё, и цвет у неё живой.

— Сюда садись, — он голосом отмеряет мне место, не двигая при этом ничего: слева от него полторы ладони пустой шинели, и он назначает их мне так же, как ночью назначал очередь носилкам. — И руки под локти не прячь. Слышу, как ты их прячешь.

— Слышишь?

— Ты вдох задерживаешь, когда прячешь. Всю ночь тебя слушаю, — он подтягивает здоровой рукой перевязь к груди, освобождая Бондарю подход. — Лежачий специалист. Времени много: успею разобрать, где ты врёшь, что не болит.

— Ты теперь санитар? — я сажусь, устраиваю предплечья на коленях бинтами вверх, но ближе к животу, чтобы до них ещё пришлось тянуться.

— Я теперь ухо, — Дейнека закрывает глаза и держит их закрытыми, показывая, что этого ему для меня достаточно. — Всё остальное в шинах.

Бондарь разрезает наружный слой. Под ним кожа белая от влаги, размокшая, чужая на вид; края ссадин набухли и приподнялись валиком.

— Говорил не мочить, — санитар удерживает ножницы у самой марли и ждёт, пока я сам посмотрю на потемневшую от воды повязку.

— Раненого поднимали, — я разворачиваю ладони бинтами вверх, но локти держу прижатыми к бокам, не отдавая ему руки целиком.

— Люди поднимали, — тупым концом ножниц он приподнимает мокрый хвост повязки. — А подставился ты.

— Локтем подставлялся, — я показываю ему сгиб руки, хотя мокрая марля от этого не перестанет быть уликой.

— А