Севастополь 1941 - Евгений Миров

и не нашедшая на прежнем месте ничего, кроме растворяющейся пены, теперь возвращается медленнее, тщательнее, короткими остановками ощупывая ту самую полосу воды, где кильватерный поток тральщика ещё держит форму нашего прежнего курса.

Свет движется рывками. Он проходит десяток метров, останавливается, возвращается на половину пройденного и снова идёт вперёд. За каждой остановкой на воде проступают отдельные гребни, белая пена и тёмные провалы между ними. Когда пятно замирает, глаза успевают привыкнуть, и темнота вокруг становится плотнее; когда трогается, мокрый леер на миг вспыхивает у нас под подбородками.

— Это по нам? — он заводит руку мне за спину, находит хлястик бушлата и тянет вниз, хотя пятно ещё далеко за кормой.

— Пока по следу.

— След к нам приведёт, — хлястика он не выпускает и приседает вместе с ним на полколена, утягивая меня за собой.

— Если расчёт на берегу поймёт, куда он тянется.

— А чего тут понимать? Вон мы.

— С берега мы сливаемся с молом, — я выпрямляюсь, отбирая хлястик у его кулака, и возвращаю глаза к белой полосе. — Они видят пену и слышали металл.

Он пригибается, хотя свет проходит далеко за кормой. Взамен полы он находит себе стойку леера и обхватывает её всей перчаткой у самого основания, где железо не звякнет.

— Фонарь на молу виднее пены, — он ведёт подбородком в сторону Дейнеки, не отпуская стойки. — Погасить бы, пока они на нём взгляд не поймали.

— Сейчас луч идёт мористее фонаря. Погасишь — передний носильщик не увидит ступень и сложит всех троих на камень.

— Зато прожектор не приведёт батарею, — он тянется взглядом к фонарю, словно может накрыть стекло отсюда. — Живые в темноте хоть лежать останутся.

— А раненый после такого падения останется там же, только ниже, — я веду взглядом за белой кромкой, пока она проходит мимо далёкого огня на молу. — Потом решит тот, кто крутит привод. До этого фонарь нужен нашим.

На мостике коротко бьют по перилам — два раза, как в колокол громкого боя, когда голосом нельзя.

— У борта головы ниже! — боцман перегибается через край крыла так, что голос идёт вниз, а не над водой. — Работу не бросать!

— Раненого вниз ведём! — Бондарь у люка не разгибается: плечом держит раму на комингсе, а свободную руку поднимает, отсекая любую новую команду.

— Ведите, — боцман отпускает санитару проход одним движением подбородка и тут же добирает голосом за борт. — Шлюпке от мола не отходить без команды!

— Там ещё трое на камне! — санитар не отпускает раму.

— Поэтому и не отходить, — боцман наваливается животом на перила, стараясь достать голосом и санитара, и людей внизу. — Сначала примем этих без света у себя над головой. Фонарь держать у кладки!

Голоса проходят над палубой и гаснут. Санитар проталкивает раму через люк; боцман уже отвернулся к воде. Люди снова двигаются, только каждый теперь старается не звякнуть железом. Пустые носилки передают из рук в руки, не бросая на палубу: принимающий находит пальцами дерево и тянет раму на себя — по этому натяжению подающий и понимает, что можно отпускать. У кормового среза ставить их некуда — там под брезентом лежит своё железо, и всякий, кто подходит с рамой к тому борту, разворачивается и несёт её обратно. Уключины в шлюпке придерживают ладонями. Даже раненые говорят тише. Слышно, как вода шуршит вдоль скулы, внутри фонаря потрескивает фитиль, а под моими перчатками пульсируют содранные полосы.

— Почему он остановками? — напарник не сводит глаз с ползущей полосы.

— Смотрят после каждого движения. Глаз должен привыкнуть к новому пятну.

— Ты и прожектора знаешь?

— Я знаю людей на боевых постах, — я развожу перед ним два забинтованных пальца на ширину пятна и веду их по воздуху рывками, показывая чужую работу. — Быстро поведёшь — пропустишь цель. Медленно — дашь цели уйти.

— А этот не торопится.

— Думает, что мы стоим.

Полоса проходит ещё дальше, и он понемногу разжимает пальцы на леере: каждый метр в сторону открытого моря отводит свет от фонаря и от людей у кладки. На её краю мелькает конец плавающего линя и исчезает раньше, чем он успевает повернуть голову.

— Там что-то было, — я показываю направление костяшкой, не поднимая руки над бортом. Он снова наваливается грудью на леер.

— Где? — он всматривается вдоль моей вытянутой руки.

— У левого края пятна. Тёмная черта.

— Мина?

— Рабочий линь. Он петлёй на минрепе, сам шар ниже по ходу.

— Ты с такого расстояния линь увидел? — он щурится, пытаясь пробить взглядом темноту.

— Увидел, как вода на нём сломалась.

Он долго всматривается.

— Ничего там нет, — он щурится до слёз и всё-таки качает головой.

— Луч вернётся — увидишь.

Луч приходит обратно. Белая полоса качается назад, проходит прежнее место медленнее и снова подхватывает на кромку тёмный обрывок.

— Вижу! — напарник хватает меня за рукав; на один удар сердца в голосе торжество. — Точно линь. Значит, сейчас на шар ляжет.

— Не кричи.

— Чего теперь кричать, берег всё равно его нашёл, — он говорит тише, но рукав не выпускает.

— Пока нашёл только нитку на воде.

Дейнека остаётся у трапа за чертой Гринько, но вытягивает шею к воде. Фонарь висит в здоровой руке, ременная перевязь поддерживает другую. На крене стекло уходит ближе к лееру; Тимофей возвращает его к комингсу и ведёт взглядом за лучом, не выпуская его из поля зрения. Мы оба смещаемся к нему на два шага.

— Что увидели?

— Твой линь, — сосед тычет пальцем за корму, забыв опустить руку. — Луч за него зацепился.

— Наш, — Дейнека прижимает фонарь к бедру и здоровым локтем отводит чужую руку за леер. Под полой бушлата вспыхивает серая перевязь. — Гуляев петлю кинул, я отдавал. Мне рукоять руку перебила, а ты всё одному приписал.

— Ковтун шест держал, — я возвращаю обоих взглядом к воде.

— Значит, общий, — Дейнека прижимает дужку фонаря двумя пальцами. — Куда он идёт?

— По кильватерной ряби обратно.

— К кораблю? — Дейнека вытягивает шею, будто это приближает ответ.

— К мине. Мы её отвели в сторону, рябь от шара расходится поперёк нашего следа.

— А дальше от мины рябь куда?

— Во все стороны. Если остановятся на ней, нас по воде уже не прочитают.

— Когда замрут на шаре, — Дейнека примеряет эти слова к воде и перехватывает фонарь ближе к основанию ручки.

Он поднимает фонарь чуть выше, заслоняя стекло полой бушлата. По мокрому лееру бежит оранжевая черта. Я останавливаю его запястье локтем; черта исчезает.

— Не поднимай, — я давлю локтем, пока его кисть не возвращается к бедру. — Боцман велел у кладки держать.

— Отсюда я мол не освещу, — Дейнека упирается каблуком в