Севастополь 1941 - Евгений Миров

— Спит, — санитар отступает на полшага и открывает мне его лицо, не разрешая ради проверки подниматься.

Дейнека лежит лицом к проходу. Даже во сне он хмурится; здоровая рука держит край перевязи у груди. Я слушаю его дыхание, ровное и тяжёлое, и снова закрываю глаза.

Второй раз меня будит служба. Ковтун щиплет меня за шерстяной носок и сразу убирает руку за пределы удара, ожидая, что я сяду резко.

— Три часа прошли.

— Твои три часа или Гринько держал часы? — я щурюсь на белую планку дневного света и всё ещё держусь локтем за край койки.

— Он считал. Я бы дал тебе ещё две минуты, но служба бессердечна.

В кубрике светло. День пробивается через щель заслонки и ложится на проход узкой белой планкой. Воздух стал теплее, пахнет нагретой краской. Я сажусь, опускаю ноги и жду, пока пол перестанет уходить вправо. За три часа мышцы успели остыть: предплечья тянет так, будто внутри натянуты короткие тросы, а под свежей марлей кожа отзывается вразнобой, отдельно в каждой ссадине.

Бондарь разбирает повязку и смотрит. Набухшая белая кожа за время сна подсохла; по краям ссадин выступила тонкая розовая кайма.

— Заживает. Сегодня не срывай, — он ведёт пальцем над самой каймой, отсекая мне путь к спору, но кожи не касается.

— Ночью опять шлюпки, — я развожу кисти до натяжения марли, требуя решить сейчас, что мне этими руками разрешено.

— Поэтому днём будешь работать головой, — санитар сводит мои запястья обратно и укладывает руки бинтами вверх на колени.

— На трале головой плохо держать ключ, — я поднимаю обе забинтованные к верхней палубе, не принимая работу, в которой от меня ничего не зависит.

— Ключ будет держать Ковтун, — санитар крючком подзывает его к койке и оставляет мне одно право: распоряжаться чужим хватом.

Ковтун подходит и садится на корточки, готовый выслушать, что ему предстоит делать моими руками. И тут я вижу, чем кончится этот день. Всё, что я умею, — считать, разводить, назначать очередь — придётся отдавать голосом. Тем самым способом, которым со вчерашней ночи держится человек на нижней койке; тем самым, которым он с утра вёл мне счёт на четыре, пока я считал складки на его перевязи и полагал, что расплачиваюсь молчанием.

Дейнека уже не спит и ждёт, когда я до этого дойду.

— Тесно тут у нас, — он приподнимает шины на палец и опускает обратно, отмечая мне место рядом с собой. — Двигайся.

Глава 21

К ночи я снова стою у приёмного борта — свежая смена, то же место у леера. Городское зарево остаётся за кормой, низкое и багровое. Иногда на берегу вспыхивает очередь, затем темнота смыкается. Ковтун занимает место у ремней, санитар — у люка. Дейнека, как велел Гринько, пересчитывает у внутреннего люка пустые рамы и выкрикивает, куда их ставить. Перед первой ходкой к каменной кромке Гринько переводит его к верхней площадке трапа и вкладывает дужку фонаря в здоровую кисть.

— Здесь стоишь, — он ставит носок сапога поперёк прохода перед Дейнекой. — Фонарь держишь ниже леера. До кладки два шага делаешь только по команде. Обратно — с Ковтуном.

— Отсюда край кладки режет, — Дейнека выносит фонарь на вытянутой руке и щурится вдоль стекла, примеряя, докуда достанет свет. Перевязь натягивается поперёк груди; боль сдвигает ему брови, но руку он держит, пока не досчитает ступени. — Когда носилки пойдут, передний две нижние не увидит.

— Увидит две, и хватит, — Гринько не убирает сапога с проведённой им черты. — Поднимешь выше — с берега увидят все остальные. Ты свет держишь, а не за носильщиков думаешь.

— Есть, — Дейнека отступает пяткой до упора в комингс и проверяет плечом, держит ли перевязь локоть на качке. Только после этого Гринько освобождает проход.

Первая шлюпка ждёт у мола там, где её оставили на рассвете. Носилки подают снизу боком; передняя рукоять уже над планширем, задняя ещё бьётся о банку при каждом движении воды. Ковтун всовывает мне ремень в ладонь.

— Бери крепче, сейчас его качнёт, — он тянет ремень к моим пальцам.

— Не закроются, — я отворачиваю кисть и подставляю под ремень оба предплечья. Кожа под перчатками сразу отзывается горячей полосой. — Поднимай на счёт, я приму снизу.

— Уронишь — сам следом пойдёшь, — Ковтун переставляет свой кулак ближе к раме и ждёт, пока шлюпка поднимется на волне. — Раз. Два. Теперь.

Мы поднимаем раненого, затем второго. Вес ложится на предплечья, а пальцами я лишь удерживаю ремень от сползания. Приём выходит чище вчерашнего: рама идёт ровно, раненый втягивает воздух сквозь зубы, но головой о планширь не бьётся. Ковтун это видит.

— Так и держи, — он перекидывает мне свободный конец второго ремня. — Обратно понесёшь ты, я снизу приму.

Второй конец надо взять сейчас, на весу, не опуская первого. Хват на предплечье этого не умеет: чтобы принять новую тесьму, кисть должна раскрыться. Я раскрываю. Марля идёт по свежей корке, ремень ложится поперёк середины ладони всей нагрузкой, и на две секунды моя выучка стоит мне ровно того, что она сэкономила раненому. При крене тесьма ползёт вниз; Ковтун бьёт по ней ребром ладони и возвращает на середину рукава, не догадываясь, чтó он только что мне выдал за хорошую работу.

Только когда последний из этой партии уходит к машинному люку, я возвращаюсь наверх. У борта уже стоит следующая шлюпка. Ноги после сна слушаются, ладони под сухими перчатками болят лишь от сильного нажима. Потом уключина задевает планширь, кисти дёргаются на звук раньше меня, и жжение возвращается. Работа продолжается с того места, где её остановил свет.

В начале нового ночного выхода, когда я отступаю от борта и освобождаю место следующей паре рук, за кормой, у берега, снова шевелится луч. Под мокрым бушлатом холод проходит вдоль спины раньше, чем я успеваю связать это движение со стуком мины о борт в первую ночь. Тогда между стальной обшивкой и рогатым корпусом была только краска, а натянутый рабочий линь резал ладони; теперь между нами лежит чёрная вода, но плечи сами ждут того же удара.

— Прожектор, — сосед по лееру толкает меня плечом и шевелит одними губами, не поворачивая головы от воды. Его плечо остаётся прижатым к моему, будто вдвоём мы ниже над леером. — Второй проход делает. Скажи, что опять мимо.

Я оборачиваюсь туда, куда он смотрит, — и вижу, как полоса берегового прожектора, уже однажды прошедшая по воде