Севастополь 1941 - Евгений Миров

Затылок его отрывается от переборки — на палец, не больше, но теперь он говорит не в железо, а в мою сторону.

— Это ты у пушки стоял?

Я киваю.

— Я вас слышал. Всю ночь. Ты говорил, куда, а тот, с хриплым голосом, говорил «огонь».

— Пантелеев.

— Я его знаю. Он с тридцать восьмого.

Он прикрывает глаза; губы шевелятся, повторяя без звука начало фразы.

— Знаешь, что я думал? Что если я сейчас встану и пойду вниз к санитару, вы из-за меня собьётесь.

Я мотаю головой: не сбились бы. Он смотрит на меня так, будто взвешивает это вместе со всей ночью.

— Может, и не собьётесь. Но я решил не проверять.

Последние слова он укладывает ровно, будто докладывает порядок работы у люка.

— Ты всю ночь просидел с дыркой в плече, чтобы не отвлечь пушку?

— Я всю ночь просидел с дыркой в плече, потому что мне велели лежать, — мичман коротко усиливает нажим на пакет, отмечая им прожитое время. — А потом велели ползти. А потом стрелять начали, и я решил, что ползти в такое время — только людей под руку толкать.

— Тебе больно?

— Мне холодно.

Я снимаю бушлат.

Пальцы у меня не сгибаются. Каждую пуговицу приходится подталкивать боком большого пальца, рукав застревает на забинтованной кисти, и бушлат снимается целую минуту. Ковтун подходит сзади, берёт за ворот и стягивает его одним движением.

Мичман следит от первой пуговицы до последней и мотает головой: оставь себе. Правой он держит пакет, левая поднимается на вершок и падает обратно. Тогда он показывает глазами на мою рубаху, потом на светлеющий восток: сам замёрзнешь.

— Я двигаюсь, а ты сидишь, — я ловлю край бушлата, до которого он не достал. — Моим холодом будешь командовать после того, как согреешься.

Я укрываю его. Подтыкаю полу под здоровое плечо, а вторую сторону подвожу под локоть, которым он давит, так, чтобы сукно не мешало руке.

— Гуляев, я мичман вообще-то, — он ведёт подбородком по сукну чужого бушлата, проверяя его на себе, и это та же фраза, что и в начале ночи, только теперь в ней слышится усмешка.

— Тогда прикажи мне забрать бушлат обратно.

Мичман открывает рот, задерживает дыхание, потом опускает подбородок в воротник и глубже уходит в сукно.

С мостика проходит голос Гринько, негромкий, но слышный всей палубе:

— Огонь окончен. Раненых вниз. К продолжению приёма готовиться.

Палуба отвечает на команду движением: люди, которые всю ночь лежали, ползали и работали пригнувшись, начинают выпрямляться.

Не сразу. По одному.

Первым выпрямляется Ковтун — встаёт в полный рост, тянется до хруста в спине, и воздух выходит из него одним словом:

— Ох.

За ним поднимается кто-то у сходней. Потом двое от люка.

Пантелеев выпрямляется последним.

Он стоит, глядя на переборку, где под бескозыркой лежит Мошкин, потом снимает свою и суёт под мышку.

— Товарищ старшина, — Дудка останавливается с гильзой в каждой руке, не решаясь подойти ближе, — вы же сами говорили: голову простудишь.

— Я говорил про тебя. Про себя я ничего не говорил.

Он стоит так секунд десять, надевает бескозырку и поворачивается к расчёту.

— Ствол в диаметраль. Чехол не надевать, стоим в готовности до отхода. Гильзы к правому кранцу. Кранцы пополнить до полных — и не завтра, а сейчас, пока светло и видно, куда ставить ногу.

Замковый с Дудкой приседают к латуни на середине приказа и берут её по две в руку, донцем в ладонь.

— И вот ещё что. Мошкина понесём мы. Не санитары, не носильщики. Мы. После отхода. Когда встанем на ход и берег останется за кормой.

Кормовое орудие молчит. Его последний откат ещё живёт в ногах у расчёта, в запахе нагретого масла, в пустых латунных гильзах у щита. Я наклоняюсь к фальшборту и на секунду прижимаю щёку к деревянному поручню, потому что ноги после стрельбы ещё не верят ровной палубе. Под щекой дерево продолжает мелко дрожать от работающей машины.

Во рту стоит вкус краски и пороховой гари, хотя сам я к затвору не прикасался.

За бортом вода у мола ходит короткими кругами.

Я поднимаюсь сначала на колено. У переборки всё так же давят локтем в плечо, не сбавляя. Край тёмного пятна держится на отмеченной складке марли; отдельная струйка на рукаве уже подсохла.

— Приказ помнишь? — я приседаю так, чтобы моё лицо оказалось на одном уровне с его, и жду, пока взгляд остановится на мне.

— За носилками. К переборке, если снова, — он выговаривает это тише прежнего, зато ровнее, и подбородком показывает на трап. — Теперь можно не повторять?

— Теперь можно ползти.

Двое подхватывают его под здоровый локоть и пояс. Он пробует идти сам, качается на первом шаге и ругается без прежней усмешки.

— Ноги мои, — мичман упирается каблуками в настил и пытается выпрямиться между ними. Здоровой рукой он продолжает давить пакет; раненое плечо зажато чужим бушлатом. — Ведите, а не тащите.

— Ноги твои, трап наш, — тот, что у пояса, перехватывает его выше, когда палуба подаётся под корму. — Упадёшь — всем троим санитар добавит работы.

Второй шаг он делает уже вместе с ними, попадая в чужой счёт. Бондарь высовывается из люка по пояс и коротко бьёт ладонью по стенке: сюда вести.

— Сначала мичмана. Потом носилки. Проход не забивать.

По палубе уже собирают то, что успело сдвинуться: ремни, пустой перевязочный пакет, сбитую с крепления кружку. Ковтун поднимает один носилочный ремень, встряхивает, проходит по брезенту во всю длину, проверяя шов, и протягивает мне.

— Цел.

— Второй?

— У ящика. Тоже цел, — Ковтун не отдаёт ремень сразу, а сперва разворачивает его пряжкой ко мне. — Руки как?

— Держат, — я просовываю предплечье в петлю и разворачиваю пряжку наружу, чтобы металл не лёг на бинт. — Нагрузку приму локтем.

Ковтун не выпускает свой конец из кулака.

— А если раму качнёт?

— Подхватишь второй ремень и выровняешь, — я тяну петлю на себя. Он отвечает встречным рывком; боль проходит по ладони, хотя вес лежит на предплечье. Он остаётся на месте. — Вот так.

— Вот так у тебя лицо побелело, — Ковтун ослабляет натяжение, но ремень всё ещё не выпускает. — Бинт цел?

— Цел. Ремень тоже.

Ковтун наконец разжимает пальцы.

Я принимаю ремень на предплечье, отводя нажим от середины кисти. Бинт под ремнём остаётся на месте, боль отзывается глухо. У борта пустая шлюпка стукается привальным брусом о железо; у люка уже тянутся к носилочным ручкам.

Гринько идёт вдоль леера, проверяя лица, а не повреждения железа.

— Кто не слышит —