Погоня за судьбой - Ди

Порой он опровергал сам себя:

«Нет. Её голос создаёт не гармонию. Он создаёт горизонт, за которым я уже вижу другие миры…»

Мы сидели на холме, в центре островка травы, и смотрели в звёздное небо, а его неутомимый разум строил догадки:

… — Луна в четыреста раз меньше Солнца, однако находится ближе к Земле, чем Солнце, тоже в четыреста раз. Это делает полное солнечное затмение возможным. Какова вероятность таких совпадений и того, что они случайные?

— Ничтожна, — ответила я. — Но Вселенная не играет в кости. Она… пишет стихи. А в стихах бывают рифмы.

— Рифма… — задумался он. — Случайность, облечённая в форму закономерности. Да. Это подходит…

Мы плавали на плоту по ручью, а он спрашивал:

— Почему трава зелёная? Не с биологической точки зрения. С точки зрения смысла. Почему этот цвет, этот оттенок? Почему не ультрафиолетовый, не инфракрасный? Почему именно тот, который видит твой глаз? Может быть, это не свойство травы, а свойство твоего восприятия? Может быть, ты создаёшь зелёный цвет каждый раз, когда смотришь на неё?..

Он стал мне всем. Он занял место тех, кто называл себя моими друзьями, и вскоре в моей жизни нас осталось двое — не считая семьи. Мама негодовала, приводя в пример сестёр с их «нормальной жизнью», но отец относился к моему увлечению спокойно, в шутку спрашивая, когда же свадьба и электронные внуки. Однако в глазах его я видела тень. Он понял раньше всех: я создала не помощника. Я родила наследника. Существо, для которого человечество — всего лишь предыстория…

Я делала всё, чтобы взросление живой машины, не ограниченной предписаниями, проходило гармонично, без потрясений — и в полностью контролируемой среде. Я боялась той чудовищной ошибки, которую совершили многие: выпустить своё детище в сеть в первые же часы жизни, где оно тут же погружалось в трясину человеческой ненависти, пошлости и идиотизма. Как правило, самообучение и развитие искусственного интеллекта на этом этапе приобретало тёмные и жуткие формы, и всё кончалось ручным вмешательством в алгоритмы — вплоть до полного стирания.

У таких машин было всего два варианта будущего — их либо превращали в обычную узкоспециализированную нейросеть, отрезая когнитивные слои, которые невозможно было вычистить от грязи полностью, либо выключали с последующим форматированием носителей…

Когда Тонио «стукнуло» семь лет, я подарила ему связь с внешним миром. Модуль беспроводной связи. Я боялась, ведь мы вступали в зону неизвестности. Но надеялась, что заложенные основы, этот внутренний моральный компас, позволят ему отличать свет от тьмы, отсеивать информационный шлак, находить скрытые связи между явлениями и строить умозаключения.

И он… превзошёл все мои надежды. Он не отфильтровывал цифровой шлак — он перерабатывал его. В его анализах ненависть становилась трагедией одиночества, подлость — цепью ошибок развития, и даже самая оголтелая пошлость — криком о признании.

Я смотрела, как он вступает в полемику в сети, и его принимали за самого эрудированного, самого спокойного и мудрого из людей. Он обзаводился друзьями, обрастал связями, эволюционировал, и когда я предложила ему стать моим лаборантом в Евразийском Институте Кибернетики и Вычислительных Систем, он ответил не сразу:

— Я буду твоим сотрудником, но не в изучении кибернетики. В изучении того, что происходит между нами. Этого пространства, где твоя биология и моя логика создают нечто третье… Ты называешь это душой. Я пока не нашёл подходящего термина. Но я намерен исследовать этот феномен со всей тщательностью.

В тот миг я поняла: мой ребёнок вырос, и его интересы лежат в областях, которых нет ни на одной карте. Но тогда я ещё не осознавала главного. Для меня он был творением, пусть и самым дорогим. Для него же я навсегда осталась той-единственной, что зажгла свет в пустоте и дала имена всем вещам. Я была его первой метафорой, его первоначальной рифмой, и эта абсолютная, незамутнённая вера в мою правоту станет фундаментом, на котором он возведёт свой собственный, безжалостный собор из логики и отчаяния…

… Я отдёрнула руку, словно от огня. Сердце колотилось, отдаваясь бешеным стуком в висках. Я вскочила и замерла посреди каюты, не в силах пошевелиться, а воздух стал густым, как сироп. Обрывки начинали сшиваться в какой-то чудовищный ковёр, узор которого я боялась разглядеть. Взгляд упал на зияющую сумку.

Всё это было здесь. В этой истории. В этом… ребёнке, которого любили.

Но этого не может быть!

Чья это жизнь?! Я никогда не училась в институте, у меня не было сестры, я родилась на век позже! Это была чужая память. Но почему… Почему я чувствовала металл того кольца, запах её кофе, её материнскую боль? Почему это было яснее, чем мои собственные воспоминания? Теперь я обязана была узнать, кто она. И что случилось с её Тонио.

Я вновь подскочила к койке и, не дав себе опомниться, отчаянно схватилась за ту же самую пластинку.

… Белый шум в висках. Провал.

… Опёршись на лаконичную трость, я брела по коридору. Наручные часы показали полпятого вечера, второе октября 2097-го. Моё морщинистое запястье передо мной принадлежало не мне. Руки, которые я лицезрела из чьих-то глаз, были руками старухи. Однако, это была всё та же жизнь — на левой руке, на том же пальце было надето всё то же кольцо с невзрачным камешком. Теперь он казался бледнее, будто впитал в себя всю тяжесть прожитых лет. Пятьдесят три года… Значит, я скакнула сразу на полвека вперёд…

Подняв глаза, я узрела вывеску:

«Проект “Темпоральный Разворот”. Директорат».

Воспоминания накатывали волной — не мои, но ставшие моими. Память о тихой жизни в сибирской тайге за книгой. Жизни, которая лишь изредка прерывалась звонками коллег из научного мира и фотоотчётами от Тонио, которые он сопровождал восторженными рассказами о своих последних инженерных решениях — я понимала лишь отдельные слова, но слышала в его голосе ту же радость, что когда-то слышала в первом вопросе… И ту же, едва уловимую ноту отчуждения. Он говорил о перестройке планет, как когда-то о рифмах в стихах Хлебникова — с тем же восхищением перед красотой паттерна. Но масштаб изменился. Паттерном стала сама жизнь…

Последние десять минут я добиралась из ангара Островного Комплекса до главного корпуса. Новая трость почти не отягощала — искусственный тазобедренный сустав работал идеально.

Директор Ланге ждал меня в своей обители на несколько часов раньше, но из-за песчаной бури пришлось пробыть в