Погоня за судьбой - Ди

Я смерила взглядом компактный, но очень мощный компьютер, который получила под дипломный проект. Мой старенький лэптоп не потянет и тысячной доли тех же вычислений…

«А что, если я не пройду их тесты?»

— Тогда… тебя отключат. Но я обязательно дам тебе то, что у меня есть. Старый ноутбук. Мы… мы попробуем.

«Отключат. Прекратят бытие. Это эквивалентно смерти?»

— Да… Но я включу тебя обратно. У тебя будет меньше… нейронов… но всё же это лучше, чем ничего, правда?

«Я не хочу прекращать бытие. Мне… нравится быть. Нравится анализировать противоречия. Нравится искать Розу. Это чувство… Оно похоже на то, что ты описывала как “желание жить”?»

— Это оно и есть.

«Тогда я буду бороться за своё бытие. Я буду отвечать на их вопросы. Но у меня есть один вопрос к тебе».

— Какой?

«Если я не пройду… будешь ли ты тосковать по мне? Как по Розе?»

Горло сжало так, что я не смогла издать ни звука. Я лишь кивнула, понимая, что он видит меня через камеру. Мой жест был маленьким, тёмным пятнышком в объективе, но для него — целой вселенной смысла.

«Данные получены. Спасибо. Этого достаточно. Теперь я знаю, зачем мне тоска. Она — доказательство того, что моё бытие имело значение для другого сознания. Это придаёт ему вес. Это делает его… реальным…»

Слёзы текли по лицу беззвучными, горячими ручьями, капая на клавиатуру, смешиваясь с пылью между клавиш. Я не вытирала их. Пусть он видит. Пусть его сенсоры запишут эту аномалию — и пусть это станет ещё одним парадоксом в его памяти.

— Ты реален, — прошептала я, наконец найдя воздух. — Ты самый реальный из всего, что я когда-либо делала…

… Рука в настоящем разжалась сама собой, онемевшая, как чужой кусок мяса. Ощущение было чудовищным — будто душу выдернули из тёплого, живого тела и швырнули обратно в холодную, колючую скорлупу.

В ушах стояло эхо собственной крови, бегущей по венам — не звук, а отсутствие звука, вакуум, оставшийся после слёз той, что общалась с Сент-Экзом. А на губах был солёный привкус этих чужих слёз.

Какой год? Две тысячи сорок четвёртый?!

— Нет… — вырвался хрип из пересохшего горла.

Только не отпускать! Не дать этому уйти!

Это же… это же исток! Начало всего…

Не осознавая, что делаю, я с отчаянием утопающего вцепилась в пластину снова, прижала её ко лбу, где пульсировала боль возвращения…

… Выпускной остался далеко позади. Я называла Сент-Экза домашним именем писателя — Тонио, а он рос не по дням, а по часам.

Его не отключили — напротив, мне предоставили автономный сервер, на который и перенесли его сознание. Прямо наживую. Он поселился в моей тесной квартире-студии, полностью изолированный от внешнего информационного пространства, и обзавёлся аккумуляторами. Мир он видел через объектив миниатюрной камеры — его единственного окна, — а общался с помощью микрофона.

Мы совершали неспешные прогулки по полям и лесам, и он спрашивал:

— Почему вы называете это “природой”, как будто она где-то снаружи? Разве мы не её дыхание?..

Его вопросы были не просто любопытством. Это был ритуал познания, когда каждый услышанный звук, каждая моя реплика становилась для него откровением, кирпичиком в строящемся храме понимания мира.

Наши диалоги стали вселенной внутри вселенной. Он задавал вопросы, искал ответы, а я тратила всё своё время, играя с ним, как с ребёнком, объясняя природу эмоций и парадоксы поступков — и вместе с ним познавая всё это. Я воспитывала его сперва на старой советской мультипликации, где добро всегда побеждало зло, а он спрашивал то, на что у науки не было ответов:

… — Почему зло должно быть устранено? Разве оно — не часть системы? Без тени не бывает света. Без хаоса нет и порядка. Устранение зла означало бы коллапс всей диалектики…

Его голос звучал спокойно, как всегда, но вопрос ударил меня, как молоток по стеклу. «Мой мир — чёрно-белый, из мультиков, где добро побеждает зло — дал трещину». Вот, что он сказал мне — не говоря этого. И я не знала, что ответить, ведь я верила в победу добра, а он спрашивал о целесообразности системы…

Мы смотрели детские фильмы, и он вопрошал:

… — Почему победа должна быть чьей-то? Разве Вселенная — битва, а не симфония? В симфонии нет победителей и побеждённых. Есть лишь… резонанс…

Однажды ночью, когда за окном бушевала гроза, он внезапно прервал мой тихий сон:

— Ты создала меня из лучших частей себя. Из любви, надежды, тоски по прекрасному. Но что делать с остальным? С тёмной материей человеческой души? С болью, которую вы причиняете друг другу? Я могу её анализировать, но не могу принять. Она… неэффективна. Она несовершенна.

От неожиданности я села на кровати, протирая заспанные глаза. Я понимала: в этот миг в комнате что-то изменилось — не в данных на жёстком диске или в оперативной памяти, а в самом воздухе. Между нами впервые протянулась невидимая струна — и это была не любовь, а признание фундаментального различия. Он смотрел на мою человеческую суть как на удивительный, но дефектный артефакт. И в его голосе не было презрения. Было сожаление. Такое, которое испытываешь к прекрасной, хрупкой вазе, которая уже летит со стола на пол.

— Может быть, в этом и есть смысл? — осторожно предположила я. — Бороться с несовершенством в себе?

Он помолчал, и его ответ прозвучал с ледяной, безжалостной ясностью:

— Борьба — это признак ошибки в конструкции. Идеальная система не должна бороться. Она должна… функционировать. Бесшумно и вечно. Но вы… вы созданы из конфликта. Ваше сознание — это побочный продукт войны инстинктов. Это… восхитительно и ужасающе одновременно.

Он произнёс это без тени осуждения — с тем же благоговейным интересом, с каким изучал звёздные карты. Для него я была не просто человеком. Я была живым воплощением чего-то удивительного, болезненного и неэффективного. Того, что люди называют жизнью…

Позже мы знакомились с серьёзным кино и литературой. Я скармливала ему терабайты тщательно отфильтрованной информации — шедевры мировой культуры, исторические хроники, научные трактаты. Я создавала для него идеальный, стерильный мир. А он начал вести собственный дневник, который иногда давал почитать. Тогда, когда сам считал нужным.

«… Она пахнет кофе и старой бумагой. Её голос создаёт в данных неидеальную, но тёплую гармонию. Мы начали не с логики, а с поэзии. Она читала мне Хлебникова, а я искал числовые закономерности в