Фантастика 2026-72 - Даниил Сергеевич Калинин

А потом всё исчезло. И далёкий неведомый отец. И любовь, и забота. Царевич враз пришёлся не ко двору. Вечно в закоулках, вечно никому не нужный. Мать? Мать о нём заботилась. Хотя, лицо её вечно было черно и смурно. Даже не верится, что эта женщина могла смеяться.

Мать никогда не рассказывала ему об отце. Велела его почитать, молиться велела за душу его, свечки ставить. Ровно царь-покойник какой-то очередной святой, а не его отец. Так старательно велела, что почти забылись те жаркие добрые руки. Может, то вообще был сон или морок… Или мальчик Петрушка сам всё выдумал. Чтоб ималась у него хоть какая-то любовь.

Брат Фёдор о нём изредка заботился. Но то было просто вежество. А вот вся родня евонная, Милославская Петра со свету сжить хотела. Опосля Пётр понял, что это из-за них мать его разучилась улыбаться. Дядья Нарышкины с заботой из кожи вон лезли, да вся она была приторной и неискренней. Ведь токма через Петра все их титулы да земли дарёные держались. Они и на Амур за ним поехали только от того, что на Москве им без царевича совсем худо пришлось бы.

Только Наташка. Да, сестрёнка его любила — это свет в оконце. Но малая она совсем. Её любовь — это любовь ребятячья. Любовь, в коей самому заботу проявлять потребно. А Пётр тосковал о сильны руках, которые его поддержат…

«Ничего у нас с Дёмкой общего нет! — дернул щекой Пётр. — Баяли, у Большака-то всё наоборот было. Он своего отца уже почти взрослым узнал. Тоже немного лет им вместе было отпущено. Только вот Демид всё отлично помнит! И любовь отцову, и заботу. Тот для сына даже книжицы писал; в ратные походы вместе ходили. У него-то в душе отца — горы цельные…».

Царевич вдруг понял, что смотрит на чернорусса с завистью.

«Ничего-то ты, Ивашка, не понимаешь, — вздохнул севастократор. — Хоть, и дожил до седин глубоких. Наше сиротство нас не сближает. Оно — пропасть меж нами. Он же и теперь не за Русь Черную борется. Он ради памяти отцовой всё делает. А я тут для чего?».

«Ради белок чёрных» — послышался в голове тихий насмешливый голосок. То ли ангела-хранителя, то ли бесёнка-искусителя.

Пётр вздрогнул. Он так глубоко ушёл в свои думы, что и не видел ничего вокруг. А теперь вдруг приметил, что Большак почуял его взгляд и тоже стал смотреть в ответ. Чернорусс вроде бы понял, что царевич вынырнул из своей дрёмы, улыбнулся широко и зачем-то (или чему-то) кивнул.

Опосля вышел вперёд и громко объявил:

— Черная Русь принимает решение севастократора. Ради вечной дружбы мы согласны возвратить Великой Цин все земли южнее Амура до Уссури и Ханки. Я и мои атаманы с чистым сердцем подпишем договор, поклянёмся нашим богам, если в него будет вписано: река Амур да станет открытой рекой для цинских купцов, а река Сунгари да станет открытой для купцов чернорусских.

Олёша быстро-быстро переводил речь Большака Лантаню. Тот сначала довольно выпрямился, но в оконцове нахмурился.

— Такое решение я принимать не вправе. О нём должен узнать великий император.

— Вот и славно! — вышел вперед севастократор. — Сегодня мы подпишем соглашение полюбовное, но не окончательное. Покуда мы учнём готовиться к выезду: и из Таванского острога, и из Преображенска. Ежели государь Цинский даст согласие — наши силы уйдут за Амур. Ежели нет — мы снова будем говорить…

Лантань смотрел на северян, долго, холодно. Черт его разберёт, что там за узкими азиатскими глазами кроется? Наконец, старик кивнул.

— Так и поступим. Завтра к вам прибудут мои шэньши, вы составите соглашение на двух языках и укажите отдельно своё условие.

И маньчжуры ушли. Их войско отступило от развалин Преображенска и встало лагерем у кораблей.

«А так даже лучше, — улыбнулся Пётр. — Не верю я монголам теперича, вот ни сколько. Лучше, ежели войско Цин тут подольше постоит».

Внезапно прямо перед ним вырос Большак.

— Кажись, всё, севастократор? Неужто отбились-таки? Дауры бают: чахарцы ушли уж далече. Не похоже, что на сей раз возвернутся.

— Ты поддержал меня, — царевич исподлобья смотрел на Большака, даже не собираясь говорить о пустом да вежливом. — Почему? Ныне днём ещё со мною лаялся, а теперь согласился?

«Слышал речи Ивашкины? Что ты таишь за пазухой?» — много вопросов вертелись в голове Петра и не все из них стоило выпускать наружу.

— Врасплох ты меня застал, государь! — развёл руками Демид. — Не успел подумать. Уж сколь воевали мы за эту землю, а ты рукой по-царски махнул и отдал. Оттого и озлился тогда…

— А теперь?

— А теперь подумал. Да и люди присоветовали… Видно же, что выбора не было. А земли… Ну, хорошие земли. Токма покуда не удержать их и не освоить. Тебя вот отправили — и то не сладилось. Ничо, земли в Темноводье с избытком.

Демид помолчал.

— Я бы тебя при любом раскладе поддержал, севастократор. Нешто не ясно было?

— Да откуда бы…

— Но мы же пришли к вам на выручку, — Демид даже расстроился. — Я пришёл.

Что-то непривычное; приятное и пугающее стало закипать внутре у царевича.

— А почему?

— Тоже, вроде, понятно. Зимой ты за всех нас сказал. Так сказал, что и добавить нечего было. А летом за свои слова ответил. Такое на Черной реке ценят. Да и как ответил! Люто и крепко твои московиты за Кремль постояли. За всю Русь Черную. Даже завидно немного.

У Петра уже с языка было слетело: «Царёво войско токма так и стоит! Вы ещё всю его силищу не видели!». Но вовремя язык прикусил. Инда, по-разному стояло то войско. Чигирин, конечно, на века стал полем славы (и бутырцы в тех осадах тоже ратились). А вот супротив ляхов выходило не очень… Да и вообще, не то время, чтобы хвастать. Похвала Большака, хоть, и проста, зато шла от сердца.

Наверное, впервые севастократор и Большак поговорили без свары…

«Как и мечтал Перепёла — криво усмехнулся Пётр. — Правда, тот мечтал о другом Большаке».

…Через три дня хоронили Ивашку. Конечно, не его одного — десятки, если не сотни людишек удобрили преображенскую землицу. Ну, монголов (каких нашли), знамо, в яму покидали. А своих прямо на хлебном поле схоронили. Целое поле холмиков выросло… Но именно Злого Деда провожали особо. Ушел последний из ватажки