Дурак. Книга 1 - Tony Sart

По обыкновению молчаливый тятя лишь вздохнул. Громада его черным сугробом жалась к самой стенке печи. Вот-вот начнет таять, проседать, стекая грязной лужой на доски пола. Зашелся частым кашлем, больше похожим на скрип рассыхающейся крыши.

В последние дни тятя захворал, и служкам приходил изрядно повозиться, чтобы выходить хозяина. Снежка тоже порывалась было пособить да помочь, однако ж погнали ее прочь всей дворней, да и батя добавил вослед. Мол, нечего тебе еще заразу подхватить. И все это время девица вынуждена была пропадать на улицах Верес. Что, впрочем, было ей не сильно в тягость, потому как скрашивал с ней зимние дни красавец дозорник. Сильно прикипели они друг к другу, проводили немало времени рядом, все больше сближаясь. Рядом с молодцем как-то забывались мигом и печали, и тоска одиночества, и тревоги за тятю. Словно кидалась девица с головой в омут страсти и милования.

С каждым днем, которые были они вместе, что-то разгоралось в ней, и ощущала она тем потайным девичьим чувством, что было то взаимно. Оттого и ждала она каждого утра, жаждала новой встречи. К тому же все больше становились ей в тягость родные стены, с каждым рассветом встречавшие ее после неуклонно преследующего страшного сна.

И смотрела она в темный потолок, дышала часто и робко, и нехотя отпускал ее черный лес и ужасный взгляд позади. Лежа на перине, будто чувствовала она его еще какое-то время.

Сегодня дозволили ей побыть с отцом, хоть и наказали сильно не тревожить да близко не ходить. К тому же и вьюга снежная бушевала снаружи, не гнать же, право чуры, девку в ледяной буран.

— Мне так с ним покойно, тятя, — улыбнулась Снежка и потупила взор. — Как будто одно сердце на двоих. Позвал он меня на гуляния, на проводы зимние. И знаешь что? Пойду! Не перечь только, батюшка, молю! Совсем извелась я. Одна у меня отрада нынче, с молодцем этим рядом быть.

И она вновь подсела к оконцу, выглядывая что-то свое в снежной пелене.

От печи раздалось негромкое сипение, совсем неразборчивое, однако девица встрепенулась. В глазах ее плескалась искренняя радость.

— Привести? Зазнакомиться хочешь? Ах, тятя. Да я… конечно! Милый батюшка, я так счастлива. Ты увидишь, он тебе тоже понравится. Он такой, такой!..

Снежка взметнулась со скамьи, закружилась белой вьюгой, младшей сестрицей той, что бушевала за окном, и хотела было кинуться в объятья отца, но вовремя осеклась. Остановилась.

Лишь поклонилась низко, в пояс, благодаря.

* * *

Когда до прихода весны оставалось не более двух седьмиц, в Вересах стали собираться к очередным гуляниям. На этот раз настала пора празднества по проводам холодов, а потому местные селяне, донельзя взбудораженные грядущим весельем, готовились со всем тщанием. И впрямь радость, а то целый десяток дней не было никакого пиршества, застолья аль просто повода провести какой обряд с непременным последующим возлиянием. Отер, так и не привыкший к этой частой смене размеренных дел и безудержного буйства, тем не менее старался помогать. Да и дело было важное — за каждым кажущимся пустяковым ритуалом стояли тенью вековой уклад и уговор между Былью и Небылью. К тому же когда, как не по грядущей весне вспомнить почивших, поклониться предкам и поблагодарить, что пережили очередную суровую зиму. Те, кто пережил, само собой.

Гуляния назначили на грядущий третейник, о чем с важным видом заявил сам десница Цтибор на соборной площади. Собрал всех селян под строгими очами пращуров-истуканов и огласил. Под подхалимское кивание местного старичка-ворожея, которого притащили для проверки угодливости оного дня. Мол, да, выспрашивал у небыльников, все лично подтвердили.

Отромунд, который уже давно почти все свободное от службы время пропадал где-то вместе со Снежкой, как-то мельком заскочив к дядьке, обронил ненароком, что идет он вместе с девицей на гуляния. Мол, ну и ты заглядывай к ночи, коль пожелаешь. Через костры попрыгать, песни предкам попеть, бражки попить. Но звал он друга как-то холодно, отрешенно, скорее, чтобы приглушить остатки стыда, что еще где-то теплились внутри. Звал, заранее зная, что нелюдимый бирюк нипочем не пойдет на многолюдье.

Так и случилось. Кивнул дядька коротко и продолжил править перевязку копья, с которой мучился, видать, не первый час. Ладно, мол, уважил, позвал. И на том спасибо. Даже не глянул на молодца. И парень сразу понял, что на том их разговор был окончен. Пожал плечами, да и пошел прочь.

В конце концов, не нянька он молчуну, чтобы за ручку таскать аки дитя малое. Не хочет — его дело!

Наступил долгожданный третейник.

К вечеру потянулись со всех концов урочища люди. Стекались с темных окраинных избушек и богатых цветастых теремов, сливались ручейками в бурную реку, чтобы выплеснуться через ворота на поле. Именно там по обычаю и должны были проходить обряды да гуляния. На заранее вытоптанной со всем тщанием большой поляне уже развалились высокие вязанки хвороста и бревен, никак не ниже человеческого роста. По краям широкого круга повтыкали колья с насаженными на них коровьими черепами да вязанками сухой травы, дабы отпугнуть духов злых да мертвяков непрошенных, коли решатся те пожаловать. А для пущего укорота были тут и дружинники оружные ко всему готовые.

Старенький ворожей, донельзя возбужденный и взбудораженный (хотя с чего бы, на его веку, небось, проводы зимы были какие? сотые?) носился по кругу. Он то проверял, ладно ли уложены дрова, то проведывал крепость наговоров, то нашептывал новые обережки куда-то в снежное поле. Выглядел он очень по-праздничному — в длинном шерстяном сарафане цвета прелой листвы, поверх которого была накинута волчья шкура. Шею и плечи украшало неимоверное количество самого разного рода вервей и тряпок, на которые были нанизаны куриные кости, камешки с вырезанными на них черточками, бусы и потемневшие деревянные дощечки. Из последних свисали полуистлевшие нитки со множеством узелков, традиционные завязки-заговорки любого волшбаря. На голове же старика покоился череп оленя, желто-коричневый от времени, с раскидистыми ветвистыми рогами, на которых также болталось неимоверное количество мишуры. Все это бряцало, тарахтело и звенело при каждом движении ворожея, а потому даже в шумной толпе был он приметен издали. То и дело воздевая руки к серому, уже начавшему темнеть небу, колдунец что-то бормотал себе под нос и спешил дальше.

Народ, все больше сбивающийся в широкий круг, гудел встревоженным ульем. О чем-то своем гутарили бабы, негромко