Закон Океанов - Ракшас

Он шёл через зал медленно, неуверенно ставя ноги, и придворные расступались перед ним, как перед зачумлённым.

Остановившись перед тронами, Фонсека попытался поклониться — и пошатнулся. Кто-то из стражей подхватил его под локоть, но он отстранился резким, почти злым движением и выпрямился, глядя прямо на королеву.

— Говорите, — произнесла Изабелла. Её голос звучал ровно, но пальцы, стискивавшие подлокотники трона, побелели от напряжения.

И Фонсека заговорил.

Он говорил почти час, и за всё это время в зале не раздалось ни звука.

Рассказывал о великой Армаде, покинувшей берега Испании под благословение Папы и рукоплескания толпы. О пятидесяти двух кораблях с надутыми парусами, о пяти тысячах воинов, готовых сразиться с силами тьмы. О молитвах и гимнах, о мечтах о победе и славе.

А потом — о четырёх маленьких лодках, появившихся из утренней дымки.

Голос Фонсеки дрогнул, когда он описывал то, что произошло дальше. Низкие серые силуэты, скользившие по воде быстрее любого корабля. Грохот — странный, рвущий, непохожий ни на что из того, что он слышал прежде. Мачты, разлетающиеся в щепки, падающие на палубы, погребающие под собой людей.

За один час — один час! — пятьдесят два корабля превратились в беспомощных калек.

— Ни одна наша пушка не попала, — говорил Фонсека, и голос его звучал глухо, отрешённо, словно он рассказывал о событиях тысячелетней давности. — Ни один мушкет не достал. Мы стреляли — и промахивались. Они стреляли — и не промахивались никогда.

Он рассказал о ста днях дрейфа. О воде, которая кончалась, и людях, которые пили море, сходя с ума от жажды. О еде, которой не хватало, и цинге, которая выедала тела изнутри. О шторме, унёсшем пятнадцать кораблей и две тысячи жизней за одну ночь. О штиле, когда люди бросались за борт, потому что не могли больше терпеть, а акулы кружили внизу, терпеливо ожидая своей добычи.

Когда он закончил, в зале стояла мёртвая тишина.

— Сколько вернулось? — спросил наконец Фердинанд. Голос короля был хриплым, словно у человека, который долго молчал.

— Тысяча четыреста, Ваше Величество. Из пяти тысяч двухсот.

— И сколько... — Фердинанд запнулся, — ...сколько убили те существа?

Фонсека поднял на него взгляд, и в его мёртвых глазах что-то мелькнуло — что-то похожее на горькую усмешку.

— Сто двадцать три, Ваше Величество. Обломками мачт. Случайно.

Ропот прокатился по залу. Люди переглядывались, не веря услышанному.

— Остальных? — спросила Изабелла.

— Море, Ваше Величество. Голод. Жажда. Болезни. Шторм. Отчаяние. — Фонсека помолчал. — Те существа... они не хотели убивать. Они целились в мачты. Только в мачты. Оставляли нас живыми — калеками, но живыми.

— Почему? — Голос королевы дрогнул впервые за всю аудиенцию.

Фонсека покачал головой — медленно, устало.

— Я не знаю, Ваше Величество. Я молился. Искал ответ. Не нашёл. — Он выпрямился, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то от прежнего епископа-воина. — Но одно я знаю точно: это не демоны. Демоны не щадят. Демоны не дают шанса уйти.

После публичной аудиенции состоялась приватная — только монархи, Фонсека и несколько ближайших советников.

Здесь можно было говорить без оглядки на толпу придворных, без необходимости соблюдать приличия. Изабелла засыпала его вопросами: об оружии, о кораблях, о существах, которые ими управляли. Фонсека отвечал подробно, не скрывая ничего — ни своего страха, ни своего непонимания.

— Их оружие стреляло быстрее, чем можно было моргнуть, — объяснял он. — Не отдельными выстрелами, как наши мушкеты, а непрерывным потоком. Рвущий звук — и мачта исчезает. Потом следующая. Они работали методично, как... — он замялся, ища сравнение, — ...как крестьяне, убирающие урожай. Без злобы. Без спешки. Просто делали своё дело.

— Это магия? — спросил Фердинанд, хотя по его тону было ясно, что он сам не верит в собственный вопрос.

— Нет, Ваше Величество. Это знание. Технология. — Фонсека провёл рукой по лицу. — Когда мы привозим пушки к дикарям, они думают, что это магия. Гром, огонь, смерть на расстоянии. Но мы-то знаем, что это порох и железо. Просто... просто мы знаем больше, чем они.

Он помолчал, собираясь с духом.

— Там, на море, я понял кое-что, Ваше Величества. Мы и есть дикари для них. А они... они знают больше, чем мы. Настолько больше, что наши пушки для них — как детские игрушки. Как рогатки против бомбард.

Изабелла долго молчала, глядя куда-то сквозь Фонсеку.

— Вы говорите, они могли убить всех?

— Да, Ваше Величество. За минуты. Без единой потери со своей стороны.

— Но не стали.

— Не стали.

— Почему?

Фонсека вспомнил бессонные ночи в море, когда он лежал в своей каюте и задавал себе этот же вопрос. Вспомнил молитвы, которые оставались без ответа. Вспомнил жёлтые глаза существ — равнодушные, не злые, просто... другие.

— Я думаю, — произнёс он медленно, взвешивая каждое слово, — они хотели, чтобы мы вернулись. Чтобы рассказали. Чтобы поняли.

— Поняли что?

— Что их нельзя победить. — Он посмотрел королеве прямо в глаза. — И что они не хотят нас убивать.

Через неделю глашатаи зачитывали королевский указ на площадях по всей Испании.

Слова разносились над толпами, отражались от стен соборов и дворцов, проникали в таверны и порты, в рыбацкие деревушки и крестьянские дома:

«Именем Их Католических Величеств Изабеллы и Фердинанда, милостью Божией королей Кастилии, Леона, Арагона, Сицилии и прочая, и прочая...

...запрещается всем подданным короны, под страхом смертной казни, плавание к землям, лежащим за западным океаном, именуемым отныне TIERRA DEL DIABLO — ЗЕМЛЯ ДЬЯВОЛА.

Всякий корабль, направившийся к оным землям, подлежит конфискации. Всякий капитан, нарушивший сей запрет, подлежит повешению. Всякий матрос, участвовавший в оном плавании, подлежит ссылке на галеры пожизненно.

Да убережёт Господь Испанию от зла, таящегося за морем.»

Указ повесили в каждом порту, прибили к каждой мачте. Священники читали его с амвонов, судьи — в залах суда.

Океан был закрыт.

Церковный совет собрался двумя неделями позже в одном из залов барселонского кафедрального собора.

Вопрос, который предстояло решить, был непростым: что есть те существа за морем? Демоны ли они, как утверждал отец Буэль, единственный священник, выживший в обеих экспедициях? Или нечто иное — и если иное, то что?

Буэль выступал первым. Он много постарел за прошедший год, но голос его не утратил прежней силы,