Аудит империи - Денис Старый

Перо Бестужева даже не дрогнуло, хотя я готов был биться об заклад, что внутри у него всё перевернулось от удивления. Кому? Зачем? Звезда Морица Саксонского, внебрачного сына польского короля, в Европе еще толком не взошла. Вместе с тем, его знают, благодаря пикантности происхождения.

Но во Франции при дворе его уже начинали ценить как человека выдающихся, хищных организаторских способностей.

— Пиши по-французски, витиевато, но суть такова… — начал диктовать я.

Я знал то, чего не знал Бестужев. Мориц как раз сейчас должен был купить себе полк в командование. Да-да, в моей прошлой жизни этот факт вызвал бы нервный смех, но память Петра услужливо подсказала: в просвещенной Европе, в той же Франции, это абсолютная норма. Если у тебя есть солидный капитал — ты можешь официально купить себе воинскую часть, назначить себя ее командиром и вполне себе успешно воевать, отбивая вложенные инвестиции за счет трофеев и жалования. И после этого мы еще смеем говорить о коррупции в России? Воровство и торговля должностями — болезнь международная.

Но мне нужен был этот саксонец. На мой взгляд, России прямо сейчас катастрофически не хватало полководцев нового типа. Нам нужны были не покрытые пылью ретрограды, воюющие по уставам времен царя Алексея Михайловича. Нам нужны были те, кто способен смотреть далеко вперед. Кто видит перспективу развития линейной тактики, кто понимает, как должна работать мобильная полевая артиллерия и логистика. Те, кто заложит фундамент для будущих феноменальных, победоносных тактических приемов Суворова, а чуть позже — и Наполеона.

Может быть, я плохо знал историю России в деталях, но, оглядываясь сейчас на свой генералитет, в упор не видел людей, способных стать поистине великими полководцами европейского масштаба.

Христофор Антонович Миних?

Я сделал паузу, обдумывая эту фамилию. Бестужев, замерев с занесенным пером, преданно ждал продолжения диктовки.

Как полководец на поле боя Миних, пожалуй, не столь велик. Слишком прямолинеен, слишком любит закидывать врага солдатскими телами. Но явно картину не испортит, если поручить ему командование отдельным корпусом. А вот как военный инженер, как дотошный организатор — он будет абсолютно на своем месте. С его немецкой педантичностью, жесткостью и маниакальным вниманием к деталям из него выйдет идеальный… как бы это назвать… начальник Генерального штаба. Да, именно так.

— И еще, Алексей Петрович, — прервал я затянувшуюся паузу. — Распорядись, чтобы ко мне пригласили Миниха. Отдельно ото всех.

Нам предстояло строить армию заново. И проблема заключалась не только в людях. Проблема была в бумагах. Точнее — в их полном отсутствии. Никакого документооборота, просто рай для казнокрадов. Ни регламентов, ни Устава, ну кроме воинского. А ведь армия — это бюрократизированный институт. Иначе нельзя. Тем более, когда до двух третей бюджета составляют траты на армию и флот.

Дело в том, что в Военной коллегии попросту не оказалось документов. Нет, какие-то пыльные приказы о закупке овса и сукна там валялись, но не было тех базовых, фундаментальных гроссбухов, которые могли бы пролить хоть каплю света на финансовую систему и реальные расходы военного ведомства.

Складывалось стойкое, отвратительное впечатление, что Меншиков, будучи президентом Военной коллегии, считал колоссальное государственное ведомство своей личной, карманной вотчиной. Логика Светлейшего была простой и наглой: «Я — второе лицо в государстве. Отчитываться мне не перед кем. Так чего ради бумагу марать, расписывая, сколько миллионов осело в моих сундуках?» Экономный, мля… бумагу бережет.

Мне предстояло вычистить эти Авгиевы конюшни. И начинать нужно было прямо сейчас.

Так что да, мне нужен был именно такой непробиваемый, дотошный педант, как Христофор Антонович Миних. Я был готов бросить весь свой административный ресурс — и даже, возможно, на время отдать ему в подчинение умницу Бестужева, — чтобы этот немец выжег каленым железом хаос и навел полный порядок в военном ведомстве.

Для меня, как для человека с современным мышлением, привыкшего видеть реальность сквозь призму цифр, сводных таблиц и жестких аудиторских отчетов, строгая система документооборота была не просто прихотью. Это был вопрос выживания. Я искренне, до мозга костей считал: порядок в бумагах — это порядок в голове. И это правило одинаково непреложно работает что для транснациональной корпорации, что для огромной, неповоротливой Империи.

А что касается армии… В России она как была, так и оставалась главным становым хребтом государства, главной движущей силой. В том числе и в экономическом отношении.

И была еще одна причина. Я люблю великую страну. Страну, границы которой нигде не заканчиваются, если она того не захочет. Страну, которую знают и боятся во всем мире. Я не собирался терпеть, чтобы над моим государством украдкой, прикрываясь веерами, хихикали в европейских салонах. Они должны не смеяться, а инстинктивно вжимать головы в плечи, обоснованно ожидая тяжелой, зубодробительной оплеухи за малейший косой взгляд в сторону Российской Империи.

Да и не бывает Империи без экспансии. Геополитика неумолима: империя — это как брак без исполнения супружеских обязанностей. Существовать на бумаге, конечно, может, но всем ведь понятно, что в долгосрочной перспективе подобный союз супругов обречен. Не будет законных наследников, не будет развития — и тогда стервятники в лице дальних родственников и соседей начнут с упоением растаскивать твое состояние на кровавые лоскуты.

Мои философские размышления разорвал грохот.

Стук в дубовую дверь кабинета оказался настолько тяжелым, резким и настойчивым, что Бестужев вздрогнул и выронил перо. Так к Императору нормальные люди не стучат. Так врываются убийцы или гонцы с вестью о начале войны.

Я бросил на Бестужева ледяной взгляд, приказывая оставаться на месте, а сам в три длинных шага оказался у своей кровати. Там, на прикроватном столике, тускло поблескивали начищенной сталью два заряженных кавалерийских пистолета, а рядом в ножнах покоилась шпага.

Впрочем, моя нынешняя трость с тяжелым свинцовым набалдашником в тесном помещении была оружием едва ли не более страшным, чем тонкий клинок. Я перехватил ее поудобнее, чувствуя приятную тяжесть, и взвел курок одного из пистолетов. Сухой щелчок в тишине прозвучал как приговор.

— Войди! — рявкнул я, готовый при малейшей угрозе стрелять на поражение.

Дверь распахнулась. На пороге, тяжело дыша, стоял вице-канцлер Андрей Иванович Остерман.

Я опустил пистолет, но от удивления едва не выронил трость. И поразило меня не само его появление. Поразило то, как этот невысокий, вечно кутающийся в теплые шали, начинающий полнеть интриган, который всегда передвигался мягкой кошачьей поступью, сейчас буквально отшвырнул от моих дверей плечистого главу Тайной канцелярии Ушакова!