Аудит империи - Денис Старый

не хотелось абсолютно. Я плотно позавтракал утром, потом перехватил в обед. А после тяжелой болезни мой желудок настолько сжался, что теперь не требовал обжорства. Достаточно было клюнуть пищи, словно воробушку, чтобы почувствовать сытость. Грузное тело прежнего императора, привыкшее к ведрам вина и жареным лебедям, теперь подчинялось моей прагматичной, современной диете.

Но я собрал здесь свою так называемую семью вовсе не для того, чтобы набивать утробу. Настал момент истины. Нужно было раздать всем сестрам по серьгам. Жестко и окончательно определить будущее каждого, в ком течет моя кровь. Ну, и решить судьбу Катьки.

Этот раздел работы над ошибками, как бы не самый тяжелый и эмоциональный. Но если Петр не построил правильные, пусть и нейтральные, отношения в своей собственной семье, то что замахиваться на порядок в великой державе?

При моем появлении в зале тревожно зашелестели тяжелые шелка платьев. Три молодые девушки, один щуплый мальчишка и одна грузная, некогда роскошная, а теперь просто огромная баба поспешно поднялись из-за своих резных стульев и низко поклонились. Каждый излучал тревогу и атмосфера была наэлектризована.

Мой цепкий взгляд управленца сразу выхватил главное: как поведет себя юный Петр Алексеевич, мой внук при появлении императора. Мальчишка склонил голову последним из всех присутствующих. В этом читалась упрямая, дурная гордыня ущемленного наследника. Но главное — он сделал это. Значит, парнишка не настолько скуден умом, как о нем шепчутся. Инстинкт самосохранения работает, он прекрасно понимает, как теперь нужно вести себя со мной, чтобы не потерять голову.

В гробовой тишине я прошел во главу стола и тяжело опустился в кресло.

Слуга, одетый в строгий, зауженный европейский камзол, из-за которого его впору было назвать ливрейным лакеем, с трясущимися руками шагнул ко мне и принялся наливать в кубок густое, темно-рубиновое вино. Я коротким, властным жестом остановил его, когда дно едва скрылось. Пара глотков хорошего красного для сосудов мне не повредит, но всё, что больше — это уже пьянка, затуманивающая разум.

Тот же слуга, привыкший к старым порядкам, суетливо потянулся к графину с мутной, резко пахнущей сивушными маслами жидкостью, намереваясь плеснуть мне грамм сто хлебной водки. Мой взгляд, брошенный на его руку, заставил лакея оледенеть от ужаса и отшатнуться к стене.

— Более хлебного вина на столе быть не должно, — грозно сказал я.

А после в трапезной вновь повисла тяжелая, душная, почти осязаемая тишина.

Я сидел молча. Грозными, потемневшими очами, неспешно, словно прицеливаясь, рассматривал каждого из присутствующих. Я демонстративно делал вид, что в упор не замечаю сидящую на противоположном конце длинного стола Екатерину Алексеевну. Пусть попотеет под слоем своих французских белил. С ней разговор будет еще и отдельный.

— Не для того я повелел вам всем явиться этим вечером ко мне, — мой голос прозвучал тихо, но в этой звенящей тишине он ударил по ушам, словно корабельный колокол, — чтобы любезностями вас осыпать и грехи прощать.

Я выдержал театральную, леденящую кровь паузу и, наконец, перевел тяжелый взгляд прямо на жену.

— Катерина. После всего, что произошло… ты более не можешь быть моей женой.

Она дернулась, словно от удара плетью.

— Или, быть может, мне следует прямо здесь, при детях, напомнить во всех подробностях о твоих преступлениях? — брезгливо бросил я. — И что ты извести хотела меня и не только…

Я посмотрел на Петра. Да… теперь я знаю, что в деле с Алексеем Петровичем, сыном моим, не обошлось без Катьки. Она… гнида. Но я категорически не хочу больше шатать семью, или то, что ею кажется. Императорская семья — это такой институт, что расшатывая его, шатается и Россия. Так что Катьку… глаза мои чтобы ее не видели. Но и убивать не стану.

С остальными всё было более-менее ясно, предварительные разговоры уже состоялись. Но мои две дочери, Анна и Елизавета, сидевшие сейчас бледные как полотно, должны были своими ушами услышать этот приговор. Услышать разговор родителей, чтобы в будущем не плодить никаких иллюзий и недомолвок. Они должны были безоговорочно принять мое решение.

Мне предстояло выстроить для общества иллюзию правильной семьи. Как человек из XXI века, я прекрасно понимал: пришить землю к воде, заставить этих ненавидящих друг друга людей искренне любить меня — невозможно. Но это понимал Я.

А мой народ должен видеть совершенно иную картину. Империя нуждалась в стабильности. Мои верноподданные в своем жизненном укладе должны были резко откатиться в сторону традиционных ценностей. Я собирался каленым железом выжечь всю эту придворную похабщину, бесконечные любовные интриги, неприкрытые измены и откровенное блядство, которые уже начали разъедать высший свет, как раковая опухоль наступающего галантного века.

И для этого мне нужно было примерно наказать изменницу-жену, но при этом я искренне не хотел ссориться с собственными дочерьми, Анной и Лизой. Они — мой актив, моя кровь. Наказать, но не наказывая… Задачка.

— На ближайшем заседании Святейшего Синода, — чеканя каждое слово, произнес я, глядя в полные животного ужаса глаза Екатерины, — я буду требовать низложить наше с тобой венчание. Ибо жена, которая смеет в помыслах смерть своему государю-мужу, которая смеет идти поперек его воли, а вдобавок ко всему — грязно грешить прелюбодеянием, не имеет права носить императорский венец.

Я умолк. Поднял кубок с темно-рубиновым вином и сделал один маленький, неторопливый глоток сладковатого напитка, наслаждаясь тем, как рушится ее карточный домик.

Вино обожгло язык приторной сладостью. Надо будет приказать слугам, чтобы отныне мне подавали исключительно сухие вина. Весь этот лишний сахар, резкие скачки инсулина — моему изношенному организму сейчас совершенно ни к чему. Я медленно опустил кубок на стол.

Было физически приятно наблюдать, как краска стремительно покидает лицо урожденной Марты Скавронской. Белила на ее щеках вдруг стали казаться мертвенной маской. А ведь еще несколько минут назад она пыталась кокетливо улыбаться, стреляла глазками в мою сторону из-под густых ресниц, наивно полагая, что страшная гроза миновала. Думала, раз позвали за семейный стол — значит, опала прошла, и теперь всё вернется на круги своя: балы, роскошь, фавориты… Но нет.

— Да, Катерина, — мой голос звучал ровно, почти обыденно, и оттого казался еще страшнее. — Я знаю всё. Знаю о твоем гнусном участии в деле с моим покойным сыном Алексеем. Знаю о том, как меня пыталась извести ядом твоя верная наперсница… та самая, что так услужливо покрывала твои грязные амурные утехи с Виллимом Монсом. И это я еще молчу о том, что своими собственными ушами слышал каждое твое слово, сказанное у ложа умирающего императора. Я. Слышал. ВСЕ.

Замолчал, взял кубок и сделал еще