Аудит империи - Денис Старый

— А вот иди и скажи это Петру! — не остался в долгу Долгоруков.

Князь Василий Владимирович Долгоруков, вспыльчивый рубака и генерал, резко вскочил. Паркет жалобно скрипнул под его тяжелыми ботфортами. Лицо Долгорукова пошло красными пятнами, он был на грани взрыва. Его ладонь инстинктивно легла на эфес фамильной сабли, словно он готов был изрубить в щепки хотя бы этот проклятый дубовый стол, раз уж не мог дотянуться до врагов.

— Он всё знает! — рявкнул Долгоруков, нависая над столом. — Я не понимаю, почему Петр до сих пор не приказал Ушакову взять нас? Почему мы сидим здесь, а не в казематах Петропавловской крепости с вывернутыми на дыбе руками? А некоторых он так и вовсе… словно бы простил!

Дмитрий Михайлович Голицын болезненно поморщился, уловив брошенный в его огород увесистый камень. Назначение его младшего брата, Михаила Михайловича Голицына, сразу в чин генерал-фельдмаршала было настолько внезапным и нелогичным в свете их заговора, что не укладывалось ни в одну голову.

Просто пришло уведомление от Императора. Сухое, протокольное. И всё. Если бы не короткая приписка, сделанная на полях лично рукой выздоровевшего царя… Голицын закрыл глаза, вспоминая эти строчки, от которых веяло могильным холодом: «Думайте. Времени не так много».

— Ранее так с нами, как кошка с мышью, царь не игрался. Али мы чего-то не улавливаем? — задумчиво, не обращая внимание на почти что истерики Долгорукова, сказал Голицын. — Подумайте, бояре…

— Серед вас я и последний боярин, к тому… Но о чем тут думать? — зло усмехнулся Долгоруков, перехватывая взгляд хозяина дома. — О том, чтобы собрать целый миллион рублей⁈ Это же чистой воды разбой! Для того чтобы не быть обвиненным в государственной измене, мы должны откупиться? У меня в Петербурге и нет таких денег.

— Для каждого из нас… может быть, кроме тебя, князь, — подал голос Юсупов, кивая в сторону взбешенного Долгорукова, — миллион рублей — это такие деньги, что если и получится всё распродать по живому, то после этого вся родня по миру с сумой пойдет. Мы станем нищими.

Юсупов нервно облизал пересохшие губы и, понизив голос, озвучил то, о чем все трое думали последние часы:

— А если ничего не платить? Да, прийти в Сенат. Покаяться. Без денег, но с повинной головой признаться во всем. Так, может быть, не на плаху пошлет? Отправит куда-нибудь в Сибирь, в ссылку…

— А там, глядишь, и всё изменится, — мгновенно уловил мысль подельника Долгоруков, прекратив мерить шагами кабинет. В его глазах блеснула надежда военного стратега, привыкшего к тактическим отступлениям. — Не успеем доехать до дальнего острога, как Император… неровен час… помрет от своей хвори. Загнуться он должен был еще месяц назад! Умрет — и новая власть нас вернет из ссылки с почестями. Как мучеников.

Дмитрий Михайлович Голицын покачал седой головой. Его лицо напоминало застывшую античную маску.

— Я старше вас, господа, — глухо, но веско произнес он. — Мне шестой десяток на исходе. Такие переезды в кандалах по этапу просто убьют меня. Я сгнию в телеге на первом же тракте. Да и не в трусости дело.

Голицын тяжело оперся о столешницу, подавшись вперед. В его взгляде вспыхнул фанатичный огонь убежденного идеолога.

— Сколько раз я говорил вам? Сколько раз твердил в Сенате? России потребно устройство, как у англичан! Нам своя Палата лордов нужна, а не самодурство. На троне пускай бы сидел тот, кто красоваться будет на нем, балы давать, да бумаги наши подписывать. А не головы рубить и капиталы отжимать! Власть должна быть у высших родов!

И Юсупов, и Долгоруков синхронно поморщились. Им, конечно, очень нравилось то, как красиво и складно рассуждал престарелый, начитанный князь. Но сейчас эта философия казалась пустым сотрясанием воздуха. Их заботило только одно: как спасти собственные шеи от топора, а состояния — от конфискации. Вопрос обустройства России волновал их разве что в десятую очередь, да и то — лишь при условии, что им удастся скинуть Петра.

В библиотеке вновь повисла долгая, вязкая пауза. Слышно было лишь, как в углу монотонно, отмеряя утекающее время, тикают напольные голландские часы.

Еще утром они были полны решимости. Они делили министерские портфели и кроили карту Империи. А теперь они увидели, что государь не просто выжил. Он словно переродился. Пробудился от долгой спячки не больным стариком, а расчетливым, ледяным хищником, который видит их насквозь.

— Ох, и нелёгкие времена нас ждут, господа, — пробормотал Григорий Юсупов, зябко кутаясь в теплый камзол, словно в комнате резко похолодало. — Если мы ничего не сделаем… он сожрет нас по одному.

А ведь еще недавно, каких-то пару дней назад, Юсупов смело и отчаянно кричал, что государя нужно устранить немедленно, пока он слаб. А вот сейчас, сидя в полумраке библиотеки, Григорий Дмитриевич всей душой желал, чтобы эти страшные, роковые слова — «цареубийство» — прозвучали из чужих уст. От кого угодно, только не от него. Страх липкими щупальцами сковывал горло.

— Да что ж мы жмемся, как девки на выданье⁈ — взорвался наконец Долгоруков и со всей дури шарахнул тяжелым пудовым кулаком по дубовому столу. Звякнул хрустальный графин, расплескав рубиновое вино.

Разговор этот происходил в его собственном доме в Петербурге, на Миллионной улице. Место было выбрано не случайно. Князь Василий Владимирович, как человек военный, мыслил категориями тактики и фортификации. Этот особняк, стоявший в относительном уединении, казался идеальным штабом для заговора. Здесь было трудно подслушать, сложнее подобраться незаметно. Долгоруков лично рассчитывал: даже если сам Ушаков с целой ротой преображенцев нагрянет их арестовывать с парадного входа, у них останется шанс. Через задние дворы, через густые заросли кустарника можно было уйти к Зимней канавке, прыгнуть в заранее приготовленную лодку и раствориться в питерском тумане.

Резкий окрик хозяина дома словно вывел остальных из оцепенения.

— А ты прав, Василий Владимирович… — медленно произнес Юсупов. Лицо его побледнело, но он заставил себя выпрямиться, набрался мужества и посмотрел прямо в налитые кровью глаза генерала. — Хватит скулить. Давайте думать. Сколько у кого людей? Надежных людей, которых можно прямо сейчас, без лишних вопросов, взять на дело лихое? В самое ближайшее время нам нужно сделать попытку. Иначе… Иначе, когда мы взойдем на эшафот, мы сами себе не сможем простить эту бабью слабость.

— Нет! Своих людей я не дам! — голос Голицына сорвался на испуганный, почти старческий фальцет. — Без меня. На што мне подставлять Михаила-брата?

Дмитрий Михайлович попятился от стола, вжавшись спиной в книжные