Аудит империи - Денис Старый

Как только мы начали пробную диктовку, поначалу возникла суета. Кто-то не успел, кто-то капнул кляксу, кто-то переспросил. Однако уже минут через пятнадцать писари втянулись в ритм. Я словно превратился в живой метроном. Скрип гусиных перьев по бумаге зазвучал синхронно, как барабанная дробь. Да, придется повозиться еще пару дней, чтобы отточить эту систему стенографии, но было очевидно — дело пойдет.

И это было жизненно необходимо. Многое из того, что я был готов внедрять в России прямо сейчас, уже было четко выстроено и каталогизировано в моей голове. Мне не нужны были черновики. Тот же самый, пусть пока и примитивный, учебник по макроэкономике и банковскому делу, критически необходимый Империи в нынешних условиях, я мог надиктовывать днями и ночами — хватило бы только здоровья и луженых связок.

Ну и чернил с бумагами. А перья… так не будет их, пусть сами гусей и ловят, я видел, тут, у дворца есть гуси. Ощиплем, если нужно. Впрочем, нужно задуматься все о стальном пере и в целом о шариковой ручке и карандашей еще…

Если бы писарь работал один, классическим способом, создание такого труда по экономике, как и многое другое, заняло бы месяцы. Но с моим конвейером… Если я знаю материал назубок, то как говорю — так они пусть и пишут. И тогда не пройдет и пары недель, как я явлю опешившему Сенату первый в России прогрессивный, монументальный труд по организации государственного банковского дела.

А следом нужно будет обязательно выпустить методические брошюры. Пошаговые руководства для будущих русских банкиров, чтобы они, дорвавшись до капиталов, не сели в лужу и не ударили в грязь лицом перед хищниками из Амстердама и Лондона.

— Хотя на первых порах всё равно придется привлекать иностранных банкиров… — задумчиво произнес я вслух, когда последний из писарей поставил аккуратную точку, завершая наш первый, тренировочный прогон.

— Ваше императорское величество, позвольте восхититься, — насилу закрыв рот от удивления, сказал Бестужев.

— Не позволяю. А вот себе таких завести, если есть что записывать — дозволяю, — усмехнулся я. — А нынче еще иной указ напишем. Вкусный указ и зело полезный для Отечества нашего.

Писари сменили перья, долили чернил, изготовились.

— Бортничество изжило себя. Суть есть пчеловодство — занятие богоугодное и важное. И вот как оно ладиться повинно…

Текст, который я только что им надиктовал для проверки скорости, вообще не касался финансов. Это был трактат о пчеловодстве.

Почему пчелы? Просто этот текст крутился у меня в голове последние несколько дней. Причиной тому был едкий, сладковатый запах настоящих восковых свечей, который пропитал весь кабинет. Этот запах не давал мне забыть суровую реальность: воск в этом времени добывается тяжело и стоит дорого. Это всё еще предмет роскоши.

В то время как простой народ, от крестьян до мещан, жжет в избах дешевую лучину — искрящую, чадящую, из-за которой целые кварталы той же Москвы выгорают дотла с пугающей регулярностью. Экономика должна решать и такие, казалось бы, бытовые вопросы.

И пчеловодство — это почти как добывать нефть в будущем. По-любому покупатель, пока не будет изобретен парафин, найдется. Так почему бы не поставить ульи добротные, не «изобрести» медогонку? Ведь тут никаких особых проблем не нет, ну или я их не вижу.

Мои мысли прервал скрип открываемой двери.

— Ваше Величество, всё готово, — сухо и по-военному четко доложил вошедший генерал-аншеф Иван Иванович Бутурлин. — Семья собрана. Ожидают-с.

Я отложил в сторону листок с текстом про ульи, тяжело вздохнул и поднялся.

Мне предстояло, пожалуй, более важное и тяжелое собрание, чем утренняя выволочка вельможам. Я шел в серпентарий. Во второй раз. Но теперь «семейные» приемы пищи в столовой становились регулярными.

Работа над историческими ошибками Петра Великого означала для меня не только реформы армии и флота. Это была еще и отчаянная попытка склеить Семью. Ту самую династию Романовых, которую, казалось, склеить было уже физически невозможно после всех казней, ссылок, незаконнорожденных детей, интриг вокруг престолонаследия и откровенной взаимной ненависти.

Там, в парадном зале, меня ждал клубок целующихся змей. Родственнички, готовые в любой момент вцепиться друг другу в глотки ради близости к трону.

Но это не значило, что я должен опустить руки. Я был обязан попытаться. Или, как минимум, жесткой рукой создать для всей страны безупречную иллюзию того, что в семье русского Императора царят мир, благодать и взаимное уважение.

В народе не зря говорят, что рыба гниет с головы. А в огромном, неповоротливом теле Российской Империи именно я и был этой головой. И то, как я поведу себя в отношении собственной семьи, то, как я выстрою культуру и традиции правящего дома — скопирует вся аристократия, а за ней и простой народ. Я хотел, чтобы русские семьи были крепкими. А значит, пора было заставить Романовых вспомнить, что они — одна кровь. Даже если для этого придется пригрозить им топором.

— Передай им, что скоро буду. Пусть не поубивают друг друга до моего появления, — сказал я.

* * *

Петербург. Дом Долгоруковых.

1 февраля 1725 года.

Воздух в обширной библиотеке особняка казался густым, выкачанным до звона в ушах. Они сидели в полумраке, не приказывая слугам зажечь новые свечи взамен оплывших. Трое могущественнейших людей Империи были не просто растеряны или дезориентированы. Ощущение было физиологическим, пугающе реальным — словно каждому из них внезапно, без наркоза, отрубили ногу.

Казалось бы, какое-то время можно стоять, опираясь на костыли или чужое плечо, убеждать себя, что без одной из нижних конечностей можно жить. Но физика неумолима: центр тяжести смещен, и итог всё равно один — неминуемое, жалкое падение в грязь. Князь Голицын, князь Долгоруков и князь Юсупов — люди, еще вчера мнившие себя вершителями судеб с безграничными возможностями, сегодня чувствовали себя беспомощными калеками.

Тяжелую тишину прорезал сухой, надтреснутый голос хозяина дома.

— Он смотрел прямо на нас, — сенатор Дмитрий Михайлович Голицын, идеолог старой аристократии, медленно стянул с носа круглые европейские очки. В его выцветших, но обычно надменных глазах сейчас плескалась неприкрытая тревога. — В самую душу смотрел. Каждому.

— Нужно убить Остермана, — прошипел из глубокого кресла Григорий Дмитриевич Юсупов. Его пальцы, унизанные перстнями, нервно теребили кружевной манжет. Опытный царедворец, переживший не одну опалу, Юсупов сейчас походил на загнанного в угол лиса. — Это же он, хитрая немецкая морда. Больше некому. Андрей Иванович предал нас, сдал со всеми потрохами!

— Да к дьяволу Остермана! Разговор сейчас вообще не об этом! — выкрикнул Долгоруков. — Нам-то что делать? В одно ярмо впряглись.

— Ты,