Большая птица не плачет - Татьяна Николаева

Рука короля замерла на ее хрупком плече, слегка сжала и развернула. Девушка смотрела на него открыто и без лишнего стеснения, словно на равного себе, и король уважал эту храбрость.

— Я не буду ни пытать тебя, ни приказывать, — проговорил он негромко, но твердо. — Ни боль, ни угрозы, ни даже страх смерти не заставят тебя изменить решение. Но и упустить такую драгоценность второй раз не могу. Что ж… Я готов подождать. Ты сама дашь мне согласие, когда придет время. Здесь тебе дадут столько свободы, сколько пожелаешь, за исключением одного — за границы Энитхэг тебя не выпустят. На этом все. Я достаточно терпелив, — спокойно сказал король и, тяжело добравшись до трона, со вздохом опустился на шелковые подушки. — И в самом деле рад знакомству с вами.

Глава 19

Дом у пропасти

Дом, который отвели для Зурхи, стоял на самом краю города, там, где последние террасы обрывались в пропасть. Если выйти во двор, можно было наблюдать красивые пейзажи: бесконечная череда изумрудных гор и плавных линий, уходящих в горизонт, мягкие, сглаженные вершины, покрытые облаками и зеленью, и глубокие ущелья, где утром и вечером клубился туман, похожий на молочное озеро.

Дом оказался небольшим, но добротным: сложенный из серого камня, с крышей из деревянных балок, тростника и бамбука, с резными оконными рамами из темного дерева. На склонах за двором росли карликовые сосны, причудливо изогнутые ветрами, и два молодых дерева магнолии, которая уже успела отцвести, но все еще распространяла вокруг мягкий и сладкий аромат. Внутри было чисто, тепло и пусто — такая пустота, которая бывает в домах, где никто не живет по-настоящему. Никаких деревянных фигурок и статуй богов, засушенных цветов, собственноручно сделанных вещей и даже аметистов, которые она так любила. Ничего…

Зурха забралась на сундук у окна, которое выходило на пропасть, и смотрела на горы. Она сидела так уже третий день, тихая и неподвижная, сама словно нефритовое изваяние. Девочки-прислужницы, которых прислали из дворца, сначала пытались с ней разговаривать, пели, смеялись, предлагали еду, чай, новую одежду, но, получив в ответ лишь вежливое молчание и натянутую, неживую улыбку, сперва притихли сами, а потом и вовсе оставили ее в покое. За целый день она могла забыть поесть, ни разу не выйти на улицу. Только пила крепкий горячий чай и молча смотрела на потерянную и недоступную свободу.

Была ли она когда-нибудь в самом деле свободна? Природа дала ей огромную силу, но лишила семейного тепла и самого обыкновенного детства, дав лишь странное и одинокое время. Она родилась за Великим Озером, а росла в степи и горах, но всегда чувствовала себя чужой и почти никакое место, кроме избы старого шамана, не могла назвать домом. Никого она не называла матушкой, не знала ни ласки, ни защиты от того, кто был ее отцом — он не любил, но и не обижал. Просто… не замечал. И стать пустотой для любящего и желающего любви ребенка было больнее всего.

Старик шаман приютил ее, когда она в очередной раз сбежала. Жить у мастерицы-пряхи было невыносимо: она взвалила на нее всю самую черную работу, за малейшие провинности била веретеном или скалкой, могла запереть в сыром и темном погребе. Однажды Зурха разозлилась и нечаянно обвалила крышу этого погреба — сила вырвалась наружу, не поддаваясь контролю. Чтобы не быть наказанной снова, она убежала в тайгу, не думая о том, что там с ней может случиться. Казалось — все лучше, чем здесь. В избу шамана она пришла сама, уставшая целый день скитаться, голодать и мерзнуть, думала, что дом пустой. Съела хлеб и рис, умылась водой из кадки, а потом уснула — и утром познакомилась с шаманом, которого потом стала называть «дедушкой». Он искренне привязался к маленькой непоседе, а она, так мечтавшая о любви без долга, полюбила старика, как родного. Он учил ее слушать и слышать, видеть не глядя, чувствовать то, что недоступно другим — она не знала, знания ли спасали ей жизнь или везение, но много раз впоследствии была ему благодарна.

Месяц в Ча Дзаронг, пролетевший, как один день, она тоже вспоминала с теплотой, хотя это было время не из легких. Монастырь расположился на такой высоте, что облака проплывали под ногами, а до неба, казалось, можно было дотянуться рукой. Три тысячи ступеней вели к его воротам, и каждый, кто поднимался по ним, оставлял внизу свою прошлую жизнь. Здесь царил холод Небесного престола, тишина храма, в котором не столько молились, сколько говорили с богами на равных.

Учитель, которого она зря боялась, оказался человеком удивительным. Он никогда не повышал голоса, никогда не наказывал, никогда не требовал невозможного. Но когда он смотрел ясным и спокойным взглядом, хотелось стать лучше, чище, тише.

«Самая главная сила, — говорил он, — не в том, чтобы менять мир вокруг. Что сделает капля воды большому океану? Сила в том, чтобы стать его частью, при этом не нарушая гармонии. Река течет не потому, что ты хочешь этого. Она течет, потому что такова ее природа. Ты можешь направлять ее, но не можешь остановить. Запомни это.»

Он мог сидеть неподвижно часами, закрыв глаза и слушая тишину, мог чувствовать боль дерева, когда ломается ветвь, и радость земли, когда идет дождь. Он учил ее смотреть на облака и понимать, какая будет погода. Он умел слушать, как никто другой: не осуждая, но и не восторгаясь излишне, только тихо кивал или задумчиво отводил взгляд, и по одному его жесту или промелькнувшей по бесстрастному лицу тени можно было понять, прав ты или нет.

«Все живое, — говорил он. — Скала живет своей жизнью, очень медленной, незаметной для нас. Ручей живет своей, быстрой и изменчивой. Дерево живет, огонь живет, металл тоже живет, как в боевых мечах, так и в ножах для резки по кости. Ты — часть этого мира, такая же, как они. Ты тоже живешь, пока не дойдешь до предела. А потом начнешь жить заново, и предел твой будет другим.»

Она помнила маленького мальчика Сангья, который привязался к ней, как младший братишка: таскал ей цветы — белые, мохнатые, похожие на звезды, они были такие нелепые, смешные и в то же время красивые [1]. Он садился рядом, пока она училась дышать и находить внутренний покой, тихонько, стараясь не мешать, он повторял ее позу, жмурясь и смешно надувая щеки от сосредоточенности. Он называл Учителя «папой»,