Делец - Дмитрий Шимохин

Антон Павлович Чехов выдвинулся вперед. Писатель повел носом, оценивая запахи, и внимательно посмотрел на кухарку сквозь стекла пенсне.

— Скажи-ка, милая, — мягко, но с въедливой ноткой поинтересовался он. — Не слишком ли тяжел такой жаркий труд для юных дев? И откуда у сиротского заведения столь щедрые запасы на пироги? Казна ведь, как известно, скудна.

Даша сработала безупречно. Девушка кротко опустила густые ресницы, пряча покрасневшие от жара руки под передник.

— Труд нам в радость, барин, — певуче ответила она, идеально отыгрывая роль. — К честному ремеслу приучаемся, дабы хорошими хозяйками стать и в люди выйти. А мука да мясо… так это всё по милости добрых людей. Анна Францевна нас не оставляет попечением, дай ей Бог здоровья.

Отец Философ Орнатский, возвышающийся за спинами газетчиков, растроганно прижал ладонь к массивному кресту. Для протоиерея хлопочущая у печи сирота стала живым воплощением добродетели, трудящейся во благо ближних.

Величественно шагнув вперед, священник поднял руку.

— Благословенны труды ваши, чада, — раскатистым басом произнес он, осеняя широким крестным знамением Дашу и кухонную утварь. — В смирении и честной работе кроется спасение.

Стоящий у дверного косяка Дорошевич хищно усмехнулся. Карандаш репортера заскользил по блокноту.

— Какая фактура, господа, — язвительно прокомментировал журналист. — Сироты пекут хлеб, пока чиновники пекут доносы.

Председатель комиссии поперхнулся воздухом. Лицо Зарубина налилось свежей порцией дурной крови, скулы свело судорогой, однако ответить он не посмел. Генерал лишь передернул плечами и молча развернулся к выходу.

Взгляд генерала зацепился за массивный замок, висящий на двери кладовой. Он подобрался. Уж там то наверняка можно развернуться. Раз под замком, значит прячут чего-то.

— Немедленно открыть! — рявкнул старый служака, указывая на створку набалдашником трости.

Тудук-тудук-тудук, — сердце продолжало выбивать безжалостный ритм.

Губы пересохли, но на них проступила мстительная усмешка.

Вперед неуклюже выкатился Ипатьич. Старик захлопал себя по бокам необъятного тулупа, закатил глаза и принялся громко причитать:

— Ой, батюшки светы! Ваше превосходительство! Бес попутал, дыра в кармане, а память-то совсем девичья стала! Куды ж я его сунул, ключ-то окаянный⁈

Ипатьич устроил перед высокими гостями настоящий балаган. Он суетливо копошился, выворачивал подкладку наизнанку, крестился и охал.

Зарубин побагровел от ярости.

— Ломайте замок, мерзавцы! — заорал он на вытянувшегося по струнке городового. — Вы мне зубы заговариваете!

Однако акулы пера откровенно веселились. Дорошевич прятал смешок в кулак, наблюдая за колоритным дедом. Чехов деликатно тронул генерала за рукав шинели.

— Помилуйте, — интеллигентно попросил писатель. — Не пугайте старика до смерти. Дайте человеку минуту.

Наконец Ипатьич издал торжествующий вопль и победно выудил огромный ключ прямо из голенища стоптанного сапога. Железный язычок со скрежетом провернулся в скважине. Тяжелая дверь поддалась, открывая нутро кладовой.

Внутри царил безупречный порядок. Ровными рядами стояли мешки с мукой, высились холщовые кули с крупой, а на кованом крюке висел внушительный свиной окорок.

Задумка сработала идеально. Проверяющие настолько увлеклись балаганом Ипатьича и придирчивым досмотром провианта, что ни одному не пришло в голову поднять глаза выше, к лестнице на чердак.

Покинув кладовую, процессия неспешно двинулась по коридору.

Тудук-тудук-тудук, — сердце загнанно стучало.

С трудом удерживая равновесие, пришлось немного отстать и опереться плечом о холодную стену.

Навстречу инспекторам, прямо из-за угла, вынырнула Нюрка. Одной рукой она придерживала медный кувшин, а другой бережно прижимала к груди пуховый сверток. Наткнувшись на расшитые мундиры, молодая женщина испуганно ахнула и вжалась в штукатурку.

Зарубин отреагировал как гончая на свежий след.

— Это еще что за табор⁈ — рявкнул председатель комиссии, тыча тростью в сторону кормилицы. — Посторонние бабы в казенном учреждении? Младенец⁈ У вас по уставу прием только с шести лет! Нарушение!

Владимир Феофилактович открыл было рот, но слова предсказуемо застряли у него в горле. Вступать в бой пришлось мне. Оттолкнувшись от стены, я шагнул в круг света от окон.

— Никаких посторонних, ваше превосходительство, — голос прозвучал глухо, но твердо. — Перед вами официально оформленная штатная кормилица. А в свертке — подкидыш.

Генерал осекся.

— Нашли на ступенях в самую метель, — продолжил я, чеканя каждое слово. — Замерзала насмерть. Сжалились, взяли на обеспечение. А тут и Нюрка подвернулась. Она недавно свое дитя потеряла, от горя сохла, вот и взяла на себя заботу о сироте. Расходы и статус зафиксированы в бумагах, который сейчас как раз проверяет господин пристав.

Дорошевич мгновенно подобрался. Репортер нутром почуял хороший материал. Чехов поправил пенсне и уважительно кивнул, признавая в этом поступке деятельное, реальное милосердие.

Анна Францевна плавно приблизилась к Нюрке. Тайная советница откинула край пухового платка и мягко коснулась пальцами крошечной щеки.

— Бедная крошка, — тихо произнесла вдова.

Стоящая рядом чета купцов Прянишниковых дружно закивала. Дарья Ивановна умиленно прижала руки к пышной груди, а Федор Пантелеич солидно кашлянул, явно прикидывая размер пожертвований, которые стоит увеличить.

Вперед величественно выступил отец Орнатский.

— Нарекли ли младенца? — густым басом вопросил протоиерей.

— Марией, батюшка, — пискнула насмерть перепуганная Нюрка.

— А крещена ли раба Божья Мария?

— Никак нет… Не успели еще.

Священник расправил широкие плечи, возвышаясь над комиссией.

— Истинно христианский подвиг совершили вы, чада! — провозгласил Орнатский, осеняя сверток крестным знамением. — Я лично проведу таинство крещения. И отныне заявляю: сие богоугодное заведение находится под моим покровительством!

Словно подтверждая торжественность момента, Маша проснулась. Младенец недовольно сморщил личико и выдал оглушительный, требовательный вопль. Нюрка торопливо поклонилась господам и бросилась прочь по коридору, унося девочку.

Зарубин оказался загнан в угол. Возразить против спасения подкидыша на глазах у акул пера, спонсоров и высшего духовенства означало совершить самоубийство в глазах общества. Старый жандарм побагровел, сжал набалдашник трости до побелевших костяшек, но не проронил ни слова.

Делегация неспешно двинулась дальше по коридору.

Влас Дорошевич и Антон Павлович шли плечом к плечу, вполголоса обсуждали будущие статьи. Отец Философ благостно склонился к Анне Францевне, интересуясь планами обустройства. Чета Прянишниковых ловила каждое слово священника.

Зарубин вышагивал мрачнее грозовой тучи, а его подпевалы старались не отсвечивать.

Зембицкий же откровенно наслаждался развернувшимся театром абсурда, периодически бросая в мою сторону оценивающие взгляды. Доктор прекрасно видел картину целиком.

Впереди замаячила нелепая фигура. Из-за суеты в приют беспрепятственно забрел мужик в грубом овчинном тулупе. Незваный гость топтался посреди вестибюля, нервно комкая в заскорузлых пальцах засаленную шапку, и растерянно озирался.

Владимир Феофилактович нахмурился, выступая вперед.

— Вы чего-то хотели любезный? — поинтересовался директор, загораживая дорогу проверяющим.