Янтч - Майлз Нортон

– Ты сражался достойно.

Последнее, что увидел Фрэнк…

Свое отражение в лезвии.

И тьму.

Майкл поднялся медленно, как восставший из могилы.

Кровь стекала по его лицу – не его, чужая, Фрэнка. Он провел ладонью по подбородку, размазав алый потек, будто смакуя его.

Нож.

Он повернул клинок перед глазами, изучая отражение в полированной стали – там, в искаженном зеркале, мелькнуло его лицо. Спокойное. Пустое.

Один ленивый взмах – и лезвие вытерлось о рукав его пиджака. Кровь оставила темную полосу на ткани.

Шаги. Они звучали слишком громко в опустевшем коридоре.

Где-то за спиной догорала машина Джона. Где-то хрипел, захлебываясь собственной кровью, Фрэнк. Но Майкл уже не оглядывался. Он шел за Карлом.

Офис Карла встретил его мертвой тишиной – той, что бывает только перед бурей.

Пустая приемная. Выключенный монитор с потухшим экраном, будто глаз, намеренно закрытый перед казнью.

И запах. Дорогой парфюм – 300 долларов за унцию – смешался с едким потом страха. Теперь он пахнет как перегар после похмелья.

Майкл вдохнул глубже. Улыбнулся.

– Карл… – его голос прозвучал ласково, почти нежно, как у любовника перед изменой.

Тишина в ответ.

Потом – шорох за дубовой дверью. Шаг. Скрип кожаного кресла. Звук, будто кто-то резко дернул ящик стола.

Майкл двинулся на звук, не спеша. Его оксфорды глухо стучали по паркету. Куда бежать, Карл? Лифты? Окна – на сороковом этаже. А пожарная лестница… Он усмехнулся про себя.

Дверь в кабинет приоткрыта ровно настолько, чтобы увидеть бледное лицо Карла, дрожащие пальцы, сжимающие Glock, темное пятно пота на синей рубашке под мышкой.

Майкл толкнул дверь одним пальцем.

– Я же говорил… – шепот, как лезвие по шелку.

Карл дернулся, откинулся в кресле. Пистолет в его руке прыгнул, как живой.

– Майкл, черт…

Но тень уже накрыла их обоих.

Кабинет пахнет коньяком Hennessy ХХО и чем-то еще – медным, резким. Страхом.

Карл бьет кулаком под стол. Тревожная кнопка. Где чертовы охранники?!

Тишина. Только тикают.

Щелчок предохранителя. Майкл замер в дверях.

– Брось пистолет, – говорит он голосом, от которого у Карла холодеет спина. – Последний шанс.

Выстрел. Глухой, как удар по подушке. Пуля вонзается в косяк, вырывая щепки.

Майкл даже не моргнул.

Второй выстрел – осколки штукатурки сыплются на персидский ковер.

– Черт! – Карл бьет кулаком по столу. – Ты обещал, что получив Джона исчезнешь?!

Майкл делает шаг. Еще один. Теперь между ними три метра.

Третий выстрел. Дым кольцами плывет к потолку. Где-то звенит разбитая «Хрустальная» рамка с фото жены.

– Кончились? – шепот Майкла сладок как яд.

Щелчок. Щелчок. Щелчок.

Пустой ствол щелкает, как зубы на морозе.

Мгновение – и ладонь Майкла бьет Карла в грудь. Тот летит назад, ломая кресло. Голова – в шкаф. Стекло трескается паутиной.

Тень наклоняется.

– Я же предупреждал.

Последнее, что видит Карл: блеск клинка (дамасская сталь, рукоять из карельской березы), свое отражение в нём (глаза расширены, рот открыт) и тьму.

Тишина.

Только капли коньяка стекают по разбитой бутылке, часы бьют полночь.

Глава 25

Настоящее время.

Темнота расступилась, как разорванная завеса. Джон почувствовал, как его тело – или то, что от него осталось – выдернули из пустоты с резким, почти болезненным щелчком.

Он упал на колени, вдохнув воздух, который обжег легкие, как чистый спирт. Перед глазами плыли пятна, но сквозь них он разглядел женские руки – тонкие, с аккуратным маникюром и едва заметной татуировкой на запястье: «Время не лечит. Препарирует».

– Дыши, – сказал голос. Не звук, а скорее вибрация, прошедшая сквозь кости.

Джон поднял голову.

Перед ним стояла девушка лет двадцати семи, в кожаном пиджаке и потертых джинсах. Ее волосы были собраны в небрежный хвост, а в глазах – холодный, расчетливый огонь.

– Стейси, – голос девушки прозвучал как скрип заржавевших часовых шестеренок. Она не протягивала руку, лишь смерила его взглядом – холодным, как лезвие под лунным светом. – Ты не умер. Но и не жив.

Тени вокруг них не просто сгущались. Они вели себя неестественно: одна вдруг отломилась от стены и, как клочья черного дыма, уплыла в угол, где растворилась в трещине штукатурки. Сама штукатурка на здании перед ним шевельнулась. Джону показалось, что он видит не узор, а почерк сбивчивый, нервный, который тут же расплылся.

– Где я? – его собственный голос показался Джону чужим, словно эхо из разбитого зеркала.

Стейси усмехнулась, и в уголках ее губ заплясали тени.

– Недалеко от места взрыва, точнее от его описания.

Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Воздух здесь был густым, липким, словно наполненным невидимыми нитями.

– Но как я выжил?

Она медленно покачала головой, и в ее глазах вспыхнуло что-то, напоминающее жалость.

– Ты не живой.

Тишина.

Стейси прикоснулась к лицу Джона.

Где-то вдали, за пределами этого места, что-то щелкнуло – будто перевернули последнюю страницу.

Джон почувствовал в руке тяжесть. Он посмотрел вниз – в пальцах сжимал перо, которого там не было. Чернила капали на пол, оставляя пятна, которые тут же складывались в знакомые слова…

Зеркало напротив криво усмехнулось. Отражение было не его. Не Джона. Оно моргнуло не в такт. Из-за его плеча в стекле показалась чья-то худая рука с длинными желтыми ногтями.

Страницы зашевелились сами по себе, шурша, как сухие крылья мертвых бабочек. На полях проступали чужие пометки – кривые, дрожащие, будто писал кто-то с перерезанными запястьями.

Воздух перед Джоном заколебался, и в нем проступили строки – неровные, дрожащие, будто кто-то только что их вывел невидимыми чернилами:

«Голос Карла теряет игривость, становится стальным: “Сентиментальность – роскошь для тех, кто может себе ее позволить. Мы – не можем”. Его лицо оживляется, он наклоняется к свету: “Но знаешь, что мы МОЖЕМ позволить?” Со звяканьем он бросает на стол тяжелые ключи с биркой в форме якоря. “Полный ангар «игрушек» в Дубае. Новейшие модели. Ждут тебя”».

Джон резким движением бросает на ключи еще одну фотографию – испуганное детское лицо: «Я вне игры, Карл. Окончательно».

Перо выскользнуло из пальцев, упав с мягким хлюпающим звуком. В чернильнице что-то булькнуло.

Стены комнаты задышали. Обои с цветочным узором начали медленно отслаиваться, обнажая влажную плоть под ними.

На потолке проступило темное пятно. Оно пульсировало, растягиваясь в ухмылку. Капли падали на бумагу, растворяя слова в красноватой жиже.

Из щели между страницами выполз длинный черный палец с обломанным ногтем. Потом второй. Они цепко впились в бумагу, пытаясь раздвинуть ее.

Тень за спиной Джона стала гуще. Холодные пальцы медленно обхватили его горло. В ушах зазвучал шепот – сотни