Лекарь Фамильяров. Том 6 - Александр Лиманский

— Смотрите-смотрите, вот сюда! — Она нависала камерой над столом, на котором лежал вислоухий эфирный кролик. — Видите на экране жёлтую линию? Это канал задней лапы, и вот тут он пережат! Михаил Алексеевич нашёл защемление! В двух других клиниках хозяйке говорили «возрастное»!

— Не возрастное, — сказал я, выставляя иглу-проводник. — Подвывих позвонка. Кролик прыгнул с высоты, промахнулся мимо дивана, дальше классика. Сейчас поправим, и никакого «возрастного».

Хозяйка кролика, дама в годах, смотрела попеременно на экран эфирографа и на меня и держалась за сердце, но держалась с достоинством. Кролик под седацией мирно дрых. Чат, по словам Ксюши, в этот момент выдавал по тридцать сообщений в минуту.

Саня за час раздал весь ящик пломбира, сгонял за вторым, уже за счёт клиники, я перевёл Санину самодеятельность в бюджетную статью, поскольку она начала окупаться. К шести он перестал успевать совмещать дверь, мороженое и переноски, мобилизовал Пухлежуя и повесил ему на спину корзинку, из которой посетители разбирали стаканчики сами. Пухлежуй отнёсся к должности ответственно, ходил медленно, торжественно, облизывая каждого второго ребёнка.

«…маленькие люди… липкие… вкусно пахнут… хороший день…»

В тетради к вечеру набежало двадцать шесть тысяч, чистка каналов, два снятия зубного камня, вправление кроличьего подвывиха, курс капельниц для пожилого мурлока и девять записей на следующую неделю. Рекордом это не было, но рядом с нулём двух предыдущих дней цифра смотрелась как выздоровление после комы.

К семи вечера у нас кончились стулья, а потом и стоячие места.

Люди, получившие свою диагностику и своё мороженое, не уходили. Они вставали вдоль стен и рассаживались на подоконниках, и на вежливое «вы свободны, спасибо за визит» отвечали одинаково, а розыгрыш? Мы же на розыгрыш. Вдруг нас не посчитают, если мы уйдём. В приёмной, рассчитанной на дюжину посетителей, дышало человек тридцать, кондиционер перестал справляться, и Шипучка с верхней полки оглядывала толпу с видом коменданта переполненного общежития.

Пришлось выходить на середину и включать голос заведующего отделением:

— Уважаемые посетители! Все, кто прошёл диагностику, зарегистрированы в журнале, вот он, показываю. Розыгрыш состоится в восемь, на крыльце, при свидетелях. Никого не потеряем, не надейтесь. А сейчас прошу на улицу, погода прекрасная, мороженое там же, а здесь у нас, между прочим, медицинское учреждение, и пациентам нужен воздух.

Подействовало, толпа потянулась наружу, унося стаканчики. Минут через десять я подошёл к окну со стаканом воды, первым за четыре часа.

Стакан я не донёс.

За окном стоял митинг. Другого слова я подобрать не смог, хотя честно пытался. Саня натянул бельевые веревки, между крыльцом и фонарным столбом, организовав из них загородку наподобие аэропортовой змейки, и вдоль этих верёвок, по всему тротуару и дальше, на проезжую часть переулка, стояли люди. Я считаю быстро и в толпах ошибаюсь редко, перед клиникой стояло сотни две человек, никак не меньше, и хвост очереди продолжал прирастать. Одни держали переноски и поводки, но большинство пришло без зверей вовсе, поглазеть на «того врача из интернета» и на розыгрыш. Такие толпы я видел только в новостях про открытие торговых центров.

Денисов подошёл, встал рядом и посмотрел в окно.

— Михаил Алексеевич. А у нас пломбир кончился. Второй ящик, — сообщил он.

— Переживут, — сказал я. — Главное, чтобы у нас не кончились мы.

Где-то в глубине клиники, за дверью хирургии, за второй дверью подсобки, спал под кварцевым куполом дракон, о котором не знал никто из этих двухсот человек, и сидела сова, давшая подписку о неразглашении до вечера. Я подумал, что вечер по любым меркам уже наступил и что Феликс имеет полное право считать себя свободным от обязательств. Мысль была тревожная. Я наклеил на неё бирку «проверить через десять минут».

Бирка не пригодилась.

Толпа за окном вдруг сжалась и расступилась, пропуская кого-то по живому коридору, и по характеру этого движения, по тревожному гулу, прокатившемуся над верёвками, я понял, что праздник кончился. Дверь хлопнула.

В клинику ворвался мужчина. Пиджак на заказ, тысяч за двести по моей оценке, висел на нём косо, правый лацкан и рукав были в свежей крови, и кровь была не его. На вытянутых руках, прижимая к груди, он нёс зверя размером с крупную кошку, и по гибкому телу под серо-стальной шерстью я опознал боевого мангуста, зверя редкого и очень дорогого. Мангуст висел на руках тряпкой, и из приоткрытой пасти на пиджак толчками сходила розовая пена.

— Помогите! — Голос у мужчины был сорван. — Он умирает! Кто здесь врач⁈ Он умирает, сделайте что-нибудь!

Опыт рефлексов взял управление на себя.

— Очередь, ждать! Экстренный пациент! — Я уже расчищал смотровой стол одним движением предплечья. — Сюда. Кладите. Руки уберите. Когда началось?

— Минут двадцать… он тренировался, потом упал, я думал, перегрелся… — Мужчина положил мангуста на платформу эфирографа и отступил, оставляя на белом полу красные следы. — Потом эта пена…

Я уже не слушал. Потянулся к зверю эмпатией и упёрся в глухую тишину, мангуст ушёл слишком глубоко, туда, откуда не отвечают. Браслет его считал.

[Вид: Мангуст боевой — Класс: ферал — Ядро: Уровень 4 — Сила 8.1 / Ловкость 9.4 / Живучесть 3.2 — Состояние: критическое]

Эфирограф развернул картину каналов, я почувствовал, как у меня холодеют руки, как делали они это перед каждой по-настоящему плохой картинкой за всю практику.

Перикардиальный эфирный узел, развязка каналов у самого сердца, вместо положенной ему ровной точки расползался на экране жёлтым пятном. Картина читалась однозначно, разрыв.

Энергия Ядра, которой полагалось идти в мышцы и рефлексы, свободным потоком заливала сердечную сумку, и сердце мангуста билось в этом потоке против течения, оплачивая каждое сокращение всё дороже. Розовая пена была отёком лёгких. До остановки оставалось, по моей прикидке, минут пятнадцать, а может, и десять.

Консервативно такое не лечится. Дренаж не поможет, эфир не жидкость, его не откачаешь шприцем. Узел надо вскрывать и шить, по живому, на работающем сердце, микрохирургия высшей категории, которую в этом городе делали в двух местах, и оба места назывались Центральный Фам-госпиталь.

Теперь будет третье.

— Денисов! — Я уже стягивал испачканный халат. — Хирургию готовь. Мой руки. Будем оперировать. Открытый доступ к перикардиальному узлу.

Денисов застыл с бланком в руке. Кадык дёрнулся под воротником, бланк в пальцах мелко задрожал. Что это за операция и какая у неё статистика вне госпитальных стен, знает любой врач с дипломом.

— Михаил Алексеевич… я никогда не ассистировал на открытом узле. Я только в симуляторе… — тихо сообщил он.

— Значит, симулятор был не зря. — Я встретил