Выжить в битве за Ржев. Том 6 - Августин Ангелов

на самом деле имелся узкий лаз, ведущий в дровяной сарай. Старая, еще дореволюционная изба была устроена хитро — за печкой находился своеобразный «черный ход», которым когда-то пользовались хозяева дома, чтобы подавать дрова из сарая и кормить скотину, живущую в том же сарае, не выходя в непогоду на двор. А еще с помощью этого хода можно было ускользнуть из дома незаметно. Выход из сарая вел к обрывистому берегу реки.

Немецкий диверсант знал о существовании черного хода, когда выбирал избу для ловушки. Но ход был слишком узким, чтобы сам Зибер и трое солдат смогли бы быстро вбежать в избу. Через узкий лаз, сделанный, скорее, под размеры ребенка, нужно было протискиваться. Быстро и незаметно такое не вышло бы. А вот в качестве пути отхода лаз вполне годился. Впрочем, когда Зибер пришел в себя на полу возле печки после нокаута, он думал, что Ловец не даст ему шанса воспользоваться этим лазом.

Однако, ранение Клавдии и еще одна русская санинструктор, ворвавшаяся в избу, создали суматоху. Пока Ловец отвлекся на свою раненую женщину, Зибер сумел воспользоваться ситуацией, как только снова смог двигаться. Нокаут оказался не смертельным — прямой удар Ловца пришелся Зиберу больше в лоб, чем в переносицу. Переносица не сломалась, а лишь обильно хлынула кровь из носа.

Франц недолго пролежал на полу среди обломков потолка и штукатурки. Он слышал, как Полина кричит «Держись, подруга!», как Ловец ругается сквозь зубы, как Клавдия стонет и хрипит. И как входят в помещение русские автоматчики. Он понял: момент упущен. Он проиграл этот бой. Но все еще можно будет переиграть, если выжить. А если о нем вспомнят, если заметят, что он жив, то убьют сразу.

Он потихоньку отползал к лазу, пока русские суетились возле раненой Клавдии. Когда все внимание русских сосредоточилось на ней, Зибер медленно, почти беззвучно, пополз к задней стороне печки. Ему помогали два фактора: русские сами заглушили все звуки в избе своими громкими разговорами, а еще темнота. Свет от пожара, начавшегося в соседних домах в результате стрельбы и взрывов гранат, падал в комнату через открытую дверь, но он не доставал до того места, где лежал Зибер. И он подполз к ходу за печкой незамеченным.

Лаз был узким, но сухощавый и жилистый Зибер смог в него протиснуться. Через несколько секунд он уже был в дровяной пристройке, а еще через минуту — в лесу, на берегу реки. Там он, все еще шатаясь от головокружения после нокаута, спрятался под береговым уступом у замерзшей речки, промокнул лицо рукавом, пытаясь остановить кровь из носа, поднял его кверху и сделал глубокий вдох. Ночь пахла гарью, порохом и весенней сыростью. Рядом горела деревня, подсвечивая огненными бликами лес, стоящий вокруг.

В крайней избе справа гремели последние одиночные выстрелы. Это десантники Ловца добивали солдат фельдфебеля Векслера. Но Зибер не мог им помочь. «Я отомщу, — пообещал он мысленно, глядя на зарево пожара. — Я еще доберусь до тебя, Ловец! И в следующий раз удача будет на моей стороне».

* * *

Когда Полина бросилась в ту избу, где скрылся Ловец, внутри которой прогремели выстрелы, и когда она увидела Клавдию на полу в луже крови, у нее внутри все перевернулось. Не от страха — нет, страх пришел позже. Сначала Полина почувствовала другое: пустоту, которая возникает, когда понимаешь, что твои самые потаенные желания могут вот-вот исполниться, но цена им будет слишком высока. «Если Клава умрет, — пронеслось тогда у нее в голове, — то Коля останется один. А я буду рядом. Я смогу утешить его, смогу поддержать. И со временем он простит меня». Но эти мысли промелькнули лишь на миг. Но они все-таки были. А потом Полина возненавидела себя за них. Так сильно, что чуть не закричала от омерзения к самой себе. «Какая же я тварь, — подумала она, когда бинтовала рану Клавдии, разрывая на ней окровавленную рубашку. — Какая же я подлая тварь! Она умирает, а я думаю о том, как занять ее место. Нет, так нельзя! Нельзя, потому что я не хочу быть такой. Не хочу!»

И тогда она сосредоточилась только на своих обязанностях. Не как соперница, не как женщина, любящая того же мужчину, а просто как медик, который обязан спасти жизнь раненому. Она тампонировала рану, накладывала повязки, прижимала, давила, зажимала. Пальцы ее двигались быстро, точно, словно кто-то другой управлял ими. И она делала это не для того, чтобы заслужить любовь Ловца. Она делала это, чтобы снова начать уважать себя.

Теперь, глядя на Клавдию, лежавшую без сознания на немецких эвакуационных носилках, которые добыли автоматчики Смирнова в деревне, только что освобожденной от немцев, Полина чувствовала странное спокойствие. Как будто внутри нее что-то разрешилось. Как будто она наконец-то сделала свой выбор, который давно должна была сделать.

«Я люблю тебя, Коля, — мысленно обратилась она к Ловцу, тащившему носилки вместе с Панасюком. — Я буду любить тебя всегда. Но я не буду мешать тебе любить Клавдию. Если она выживет — я отойду в сторону с ее пути. Тихо, без упреков. Я добьюсь, чтобы меня перевели куда-нибудь подальше. И тогда ты забудешь меня через некоторое время. А если она умрет… — она сглотнула ком в горле. — Если она умрет — тогда я останусь рядом. Но только, если ты сам позовешь. Потому что я не хочу занимать чужое место».

Она снова посмотрела на забинтованную Клавдию, лежащую на носилках. Та была бледна, как снег, дыхание ее казалось поверхностным, почти отсутствовало. Но она все-таки дышала, и сердце ее билось. И это было главное.

«Коля ее не зря любит, — подумала Полина, и эта мысль уже не обжигала, а лишь тупо ныла где-то под ребрами. — Есть за что. Она же такая смелая и решительная, что даже не побоялась кинуться на немцев, защищая его. А я бы, наверное, так не смогла. Задрожала бы от страха».

* * *

Клавдия очнулась в госпитале. Она открыла глаза и увидела белый высокий потолок, старый, дореволюционный, с лепниной, которая местами обвалилась. Где-то рядом капала вода из умывальника в раковину, пахло карболкой и чистым бельем. Над ней склонилось незнакомое молодое женское лицо — усталое, с темными кругами под глазами, с белой косынкой на волосах, завязанной назад.

— Очнулась, — сказала эта женщина, проверяя пульс и заглядывая ей в глаза, подсвечивая трофейным электрическим фонариком. — Реакция на свет нормальная. Это