Целитель на прицеле - Виктор Викторович Зайцев

— Что случилось? — странно спокойным тоном спросил у меня куратор, едва мы зашли в мой кабинет.

— Слушайте. Это запись разговоров с соседями и моим участковым инспектором. — Я включил свою запись и включил электрочайник, вскипятить воды для чая. До возвращения домой успею побаловать себя крепким чайком.

— Ну и что такого, не могли дать участковому эту запись сразу? — равнодушным тоном озвучил свои мысли Ильин после того, как всё выслушал. Он бы наверняка не стал на вас наезжать и покинул квартиру.

— Я тоже сначала так хотел, если бы заявление Колосковой было зарегистрировано. Но печати там не было. Вам объяснить, в чём разница? — Посмотрел я на своего куратора, явно не разбиравшегося в милицейской специфике. Коротко разъяснил эти мелочи и подвёл к выводу, что меня примитивно пытались завербовать. А заявление уничтожить, оно же не зарегистрировано. Зато у Подшивалова уже будет моя расписка о сотрудничестве.

— Как Вы думаете, моё общение с Ельциным и Коржаковым никому не заметно? Если половина сотрудников у меня лечат свои мелкие ранения? Начиная с охранников и слесарей гаража, заканчивая Ольгой Михайловной? Вы уверены, что на меня напали возле дома совершенно случайно? Неделю никто не нападал, а тут стали сразу бить? Может, это кому-либо нужно? Не говорю о шпионах иностранных, это будет слишком. Что, в Москве у Бориса Николаевича нет недругов? От кого Белый дом охраняют столько сотрудников? Что бы такого могли придумать люди, завербовавшие меня? Или просто избившие до потери моих возможностей лекаря или посадившие в СИЗО? Там вполне можно и несчастный случай устроить или повесить меня, в виде самоубийства? Хорошо бы стало Борису Николаевичу без моей помощи или хуже? — Я прервался, чтобы понять, насколько понял мои слова капитан. При виде багрово-красного лица Игоря, понял, что всё-таки дошло. Поэтому решил закончить свою накачку.

— Короче. Я еду домой, скоро меня вызовут к начальству. А с участковым делай, что хочешь, как и с доносчицей. Можешь медаль им повесить, мне плевать. Но если меня снова будут садить в тюрьму, уеду в Свердловск насовсем. На хрена мне такая работа? Пока. — Я выложил кассету на стол перед Игорем, взял свой магнитофон и вышел в коридор, направляясь на выход. И сам задумался, может в моём спиче для Ильина есть доля правды? Если на нашем уральском секретном машиностроительном заводе уже который год американские инспекторы ходят по всем, когда-то секретным, цехам? Если в заводах союзного значения выбирают директоров голосованием? А градообразующие предприятия закрывают под предлогом нерентабельности? Разворовывают всё технику Западной группы войск в Германии, а офицеров выгоняют со службы пинком под зад? Кому это выгодно, кроме пиндосов и наглов?

Получается, такие телодвижения власти выгодны ещё уголовникам. Бардак в армии помогает воровать всё, начиная от оружия и техники, заканчивая запасами обмундирования и продуктов. Сокращённые офицеры без жилья и профессии пойдут стройными рядами в бандитские группировки. Да не теоретиками, а практиками боевых действий. При таком будущем именно они могут и меня захватить в качестве бесплатного лекаря, путь даже платного, всё равно удобного полевого лекаря без всяких инструментов и лекарств. Нисколько не сомневаюсь, что среди персонала Белого дома найдётся не меньше десятка болтунов, рассказавших обо мне своим родным и собутыльникам. Однако такими темпами мне надо или в казарме укрываться, что не спасёт меня от пули в живот по заказу, или в течение пары-тройки месяцев «терять свои умения» и прощаться с Москвой. Уже официально, как отставному советнику, главное, сыграть всё правдиво и немного подыграть мысленным воздействием на моих начальников. Значит, моё воздействие надо скрывать от всех, работать исключительно руками и ногами. В таком случае, надо просить у Коржакова пистолет на постоянную носку. А поводом может стать вчерашнее нападение и странное поведение участкового. Вот, сегодня же пожалуюсь полковнику на давешний казус, пока Ильин не отпустил Подшивалова с извинениями. За такими мыслями я свернул к буфету, и очень обрадовался тому, что он работает.

Уже после плотного второго завтрака неспешно прогулялся домой, чтобы у подъезда встретить взлохмаченную женщину лет сорока пяти.

— Ты, что ли Кузнецов будешь? — Такую встречу нетрудно предсказать, потому диктофон уже работал. Наверняка, та самая гражданка Колоскова, что донос сочинила.

— А ты кто такая? Стукачка дворовая и ментовская? — наехал я со своей стороны, надевая лицо уголовника. Уж такую роль я умею играть для гражданских не хуже самих бандитов. Не давая продавщице-хамке прийти в себя, я продолжил свою роль, усиливая давление:

— Ты почему на меня донос написала? Кто тебя науськал, участковый? Или кто другой тебе деньги дал? Говори, быстро!

После таких слов хватило капельки моего внушения, чтобы мадам Колоскова потекла, как жидкое повидло. Она выложила под запись всё, что знала. Я даже заслушался. Но прервал исповедь, чтобы уйти домой, время подходило, мог позвонить Коржаков. Уже дома поставил микрокассету на перезапись и привёл информацию соседки в порядок.

Досталось всем, начиная от сына, дурака и лентяя, которому участковый который раз штраф выписывает (я не помню в те годы о штрафах от имени участковых, может, парень под видом штрафов деньги у мамаши вымогал). Потом понемногу досталось всем соседям, на все три подъезда оказалось ни одного нормального соседа или соседки. Далее досталось своим коллегам-ворам из магазина, начиная от поломойки, норовящей стянуть, что плохо лежит, заканчивая директрисой, увозящей домой полные сумки продуктов. Затем мадам перешла на участкового, который, сволочь, только деньги вымогает, дефицит с заднего крыльца покупает, а порядок во дворе не наводит. Мог бы хулиганов приструнить, что мочатся в подъездах. От участкового женщина почти мирно перешла к родному мужу, импотенту и алкоголику — супружеский долг не выполняет, сына не воспитывает, всё самой приходится делать в семье.

Хорошая исповедь, я чуть не расплакался напоследок, как тяжело мадам Колосковой живётся среди сволочей и бездельников, вперемежку с хулиганами. Но позвонил телефон, и пришлось срочно перемещаться в сторону улицы Поварской, дом девять. Там отработал и аккуратно вызвал Коржакова на разговор. В трёх словах доложил о вчерашнем инциденте и сразу выдвинул версию о внутренних врагах президента. Кому это выгодно? Потом добавил туда уголовников, пытающихся отжать меня, то есть лекаря, себе в рабы? Этого для начала хватило, чтобы закончить свои дела и «прекратить дозволенные речи», как говорила Шахерезада.

Прямо из квартиры президента я поехал на Горбушку, искать продавца мышеловок и заказывать